Корчеватель

Татьяна Лауринайтене
Корчеватель

Гарри позвонил рано утром, привычки учитывать разницу во времени  между Питером и Нью-Йорком у него не было никогда.

- Татьяна, Хай! Надеюсь, не разбудил! У меня есть к тебе шикарное предло-жение ! Тут мне попалась одна вещица, от Гучи, мы с Ричем посоветовались, и купили тебе ее. Вчера с оказией отправили тебе в Питер, так что номер рейса я тебе сейчас продиктую, он летит через этот ну, как его ну, в общем, какая разница, записывай, когда встречать, на табличке напишешь Рой Смит, он тебе понравится, у него заберешь
- Хорошенькое предложение! Как я понимаю, ты решил откупиться?! И что она эта вещица, тянет на три зеленых тысячи?
- Она тянет на пять зеленых тысяч! Ну, это же лучше, чем ничего, продажи сейчас неактивные, все на островах, а туда с собой не книжки берут, ты же понимаешь, ну, что тебе сезона что-ли дожидаться? Это же вы русские при думали “дорога ложка к обеду”
- Гарри! Остановись! Ответь – я могу отказаться?
- Ка-не-ч-но можешь гипотетически, самолет улетел! А презент, он как раз именно в этом самолете! Так, значит, уже сегодня ты его встретишь в своем любимом Пулково в 12-30 пополудня!
- Пополудни! Гарри, ну, зачем ты говоришь так много лишних слов?!
- Правильно! По-по-луд-ни! Так мы  в расчете?! Целую! Ты прелесть! Я знал, с тобой можно иметь дело! Бай!
- И с тобой, Гарри, особенно с тобой – ответила я коротким гудкам.
На часах было 5-30, сон как рукой сняло, ну, вот, теперь весь буду ходить, как вареная выходной удался  – не сон, так презент хотя Гарри такой жук, чтобы он выслал что-то дороже булавки так рассчитывала на эти деньги да еще в Пулково ехать ,да еще пробки -  удался выходной.

Самолет прилетел вовремя. Рой Смит оказался маленьким, толстым, но очень милым. Суетливо раскрыв большой пакет, он извлек из него красную  картонную коробку, изящно перетянутую золотистой лентой. – Вот, – он торжественно подал мне ее на вытянутых руках, – ваши друзья сказали мне, что у вас день рождения они вас очень любят, – он широко  улыбался, всем своим видом дополняя подарок.
- Спасибо, я так рада, Вы так добры, большое спасибо!

Этикет был исполнен, и Рой Смит быстро засеменил короткими, толстыми ножками к выходу, таща за собой на длинной ручке большой клетчатый чемодан на колесиках, с нагроможденными на него пакетами.  Я посмотрела на электронное цифровое  табло,  где ярко-красным светом горело 05: 11: 2002   14: 10,  до  моего дня рождения оставалось ровно четыре месяца. “Какой своевременный подарок,  надо будет как-нибудь на досуге рассказать Гарри, что кроме “дорогой к обеду ложки” мы, русские, еще не дарим заранее подарков ко дню рождения”, а уж тем более не заменяем ими законные гонорары!” – уныло подумала я и пошла к машине вскрывать презент. В коробке действительно оказалась “вещица”! Это было прекрасное платье! Но, во-первых, красное, а во-вторых, размера на четыре больше моего. И эти два обстоятельства напрочь лишали меня возможности употребить презент по назначению, к тому же я не нашла ни одного лэйбла, ни одной бирки подтверждающей  его принадлежность к Гучи. Очевидно Гарри, как “профессионал”, сделал это наглазок. Хотя размер вещицы должен был его навести на кое-какие размышления, чтобы Гучи шил таким роскошным дамам это врядли. Надежда на отсутствие пробок не оправдалась, и по дороге  домой  я все перебирала  и перебирала в памяти подруг, родственниц, приятельниц, хороших знакомых и мало знакомых, с надеждой припомнить ту, единственную, а может, и нет, кому можно было предложить презент за гуманные деньги. О том, что он уйдет по озвученной мне цене не могло быть и речи, на дворе двадцать первый век и в России тоже. Конечно, в Питере “Гучи” можно купить и на Опрашке, но это будет еще тот “Гучи”. Так значит – цвет и размер! Ну, если с цветом – это как посмотреть дело вкуса, брюнетке так очень пойдет, то вот с размером тут проблема… Конечно, время когда было модно иметь вес тела максимально приближенным к весу скелета, слава Богу, кануло в лету, и все же лучший подарок подруге, традиционно,  и по сей день, это абонемент в фитнес клуб Итак, размер 50-52 Кто же, кто же. Точно! Люба! Наконец-то! Ну, конечно же, Люба! Во-первых, она брюнетка, во-вторых,  ее муж любит пышные формы и фитнес у них в семье под запретом. Так, сотовый не знаю, буду звонить из дома. Я в нетерпении нажала на клаксон, совершенно не ожидая, что в пробке это возымеет действие, но ничего не сделать в эту минуту  было выше моих сил. Трубку сняла Люба.

- Привет, дорогая, – я попыталась вложить в интонацию всю “радость” от полученного презента.
- Ой, сколько лет сколько зим! Привет! – судя по тону, Люба пребывала в прекрасном расположении духа, что, впрочем, было ее естественным состоянием. Но, как говорила  о ней одна наша общая знакомая: “Если бы я могла себе позволить есть, что захочу, и когда захочу, я бы тоже пела от счастья как канарейка”
- Слушай, Люба, тут такое дело – Гарри.
- Приехал?! – с надеждой перебила меня Люба.
- Увы, приедет он только в июне, а сейчас он прислал презент, платье, говорит,  что от “Гучи”, но здесь я бы, на его месте, так смело не ошибалась.
- Ой, мужчины, ну, что они в этом понимают!
- Ну, не скажи, некоторые в этом так понимают что.
- Да, ладно! А оно красивое?
- Очень! И цвет – просто восторг! А размер – только на тебя…
- Сколько?
- Он сказал три тысячи, – закончить я не успела, в трубке послышалось, – уже еду, – и пошли короткие гудки.

Убедившись, что запас в холодильнике не омрачит Любин визит, я решила, что время вздремнуть часок, другой у меня есть. И к моменту, когда раздался звонок домофона, я уже была в относительно ровном расположении духа и с готовностью провести презентацию Нью-Йоркского презента, улыбаясь, открыла дверь. Люба была верна себя, она вошла, и вся атмосфера дома наполнилась осязаемым ощущением радости, здоровья, несокрушимого оптимизма и радушного благорасположения.

- Вот! – она бодро потащила на кухню пакеты, – я тут кое-что захватила, перекусим и слегка позволим себе. Водрузив пакеты на стол, она развернулась ко мне и лихо щелкнула себя по шее.
- Перекусить без проблем, а насчет “позволим” это не сегодня, мне еще вечером нужно съездить в два места.
- Завтра съездишь, или на метре! Не барыня!
- На метро, -  спокойно уточнила я,  опустошая пакеты, – куда столько? “Я к вам пришел навеки поселиться?”
- Отстань! Да что там есть?! Где платье?!!!
Это была судьба! Платье специально прилетело из-за океана, чтобы найти ту, единственную, для кого оно было сшито. И, судя по результату, я даже подумала: “А вдруг и на самом деле “Гучи”, просто бирка потерялась”
- Ну, как? – Люба восторженно крутилась у зеркала, придерживая подол платья.
- Люба! Да ты просто красавица,  твой Леня будет в восторге!
- Здорово! Я в нем останусь! Ну, ты посмотри какая прелесть, ну, могут же делать.  Ну, ты посмотри и размер и цвет, ну, как на заказ. Ты говоришь -
три? Сейчас, – она выпорхнула в коридор, мгновенно вернулась с сумочкой, и через секунду, спешно выложив передо мной три тысячи рублей, снова упорхнула к зеркалу.
- Люба, это за остаток от гонорара -  начала, было, я.
- Спасибо, дорогая! – Люба рванула ко мне с лобзаниями. Сделка состоялась!

Я пошла, готовить закуску разумно решив, что “позволить себе” сейчас будет нелишним, не обмыть, так “блестяще” проведенную сделку, было бы кощунством! Вырученных денег мне не хватило бы даже на “Гучи” с Опрашки. Вот и не верь после этого в традицию не принимать подарки заранее. Я еще какое-то время  порассуждала о народной мудрости, проверенной веками, заодно решая, как накрыть стол, чтобы это было и обильно и ненадолго. Потому как непрестанный Любин оптимизм частенько входил в резонанс с моим, обычно ровным, и привычным состоянием питерской меланхолии. Открыв вино, и втиснув бутылку между тарелками, я покатила столик в комнату, откуда до сих пор слышались повизгивающие звуки восторга, ликующей Любы.

“Да, как мало человеку надо, для ощущения полного счастья” – подумала я останавливаясь в приятном удивлении. Люба сидела в глубоком кресле, раскинув подол платья на подлокотниках и картинно положив на них красивые, загорелые руки с узкими запястьями. Глубокий треугольный вырез, образованный драпированными, заходящими друг на друга полочками, открывал безупречную грудь, такого же ровного загара и идеальной кожи. Красный цвет был не только уместен, он был необходим как фон, этой прекрасной женщине. Видение было почти завораживающим, мгновенно уничтожив горечь от утраченного гонорарного хвостика.

- Люба – я в восторге покачала головой, – нет слов ты такая красивая, я даже не думала, что ты настолько красивая, искренне говорю, поверь.
- Ой, да ладно – Люба светилась в улыбке, – а давай свечи зажжем?!
- Зажигай! Как тебе откажешь? Сегодня твой день!
И уже через минуту мы сидели в креслах перед закусками, и в освященном полумраке комнаты, разливали по высоким бокалам красное вино, под звуки великого Моцарта. Магия красоты и возвышенной музыки наполняла пространство и задавала тон предстоящей беседе. Люба затихла, и даже слегка погрустнела, оставив на лице только намек на улыбку, и только добавив этим себе очарования.
- Люба, – снова не удержалась я, – какая же ты красивая.
- Красивая – грустно кивнула Люба, – но вот мама моя она была красавица.
У нее тоже было красное платье, только бархатное, она носила его с большой брошкой. В нем мы ее и похоронили… Очень была красивая с нее картины
писали.
- А сколько ей было, когда она умерла?
- 84 года, но она и в старости была хороша, да сколько на ее долю выпало. Она же чуть не умерла во время войны, в эвакуации, под Рязанью.
- А что случилось? – я впервые видела Любу в состоянии грустной задумчивости, что постепенно меняло  мое к ней отношение, “наверное, я просто не люблю хахатушек” – неожиданно поняла я для себя, должна быть в женщине загадка, когда все на виду это ее как-то упрощает, а то, что не нужно раз-гадывать быстро наскучивает.
- Что случилось? Война же тогда случилась, нас эвакуировали, а там мы перебрались к бабушке в деревню. Мама, я и братик младший Коля, вот там мама и заболела рак печени у нее был.
- Рак печени? Во время войны?! Как же она выжила?!
- Чудом! Я это и сама помню, и мама потом рассказывала подробности, чудо, ее спасло чудо.
- Расскажи, пожалуйста, расскажи.
- А я не расстрою тебя? Такой хороший вечер.
- Не расстроишь, чудеса – это как раз мой профиль, – пошутила я, чтобы слегка ее успокоить.

- Ну, если ты так хочешь. Мама заболела неожиданно, хотя у нее была одна особенность, перед любой бедой, ну, перед ее приближением, она начинала глубоко вздыхать, как будто ей воздуха не хватало. Мы этого всегда боялись, и она сама тоже. Если начинала глубоко вздыхать, все – жди беды. А это война, все на фронте – сама понимаешь каково ей было. Она говорила, что даже чувствовала себя виноватой, как будто накликивала несчастье. И я думаю, может она начала это сдерживать внутри себя, пытаться не вздыхать, а то уже в деревне как примета пошла: “Мария завздыхала, значит ждите похоронку!”  вот это в ней и развилось в болезнь, хотя, кто знает точно. Но заболела она резко, в один день ей стало плохо, а потом все хуже и хуже, да так, что через две недели и не вставала уже. Бабушка плачет, отец на фронте, вернется или нет – не известно, мы маленькие, что делать, никто не знал, а маме все хуже, уже и есть перестала. Доктор из города приезжал, долго осматривал, и сказал, что такой увеличенной печени, он никогда не видел, что это по всем при-знакам рак и больше месяца она не протянет. Бабушка потихоньку начала готовить смертное, ну, рубашку там, тапки, чулки новые, но однажды, мы все были в доме, открывается дверь и заходит старушка. В телогрейке, сапогах, вещмешок за спиной, шаль на голове, как сейчас помню, коричневая в клетку. Зашла и говорит бабушке: “Дай мне, ради Христа, хлебушка, радость моя”  А бабушка отвечает: “Да, какая я уж радость, одна беда кругом, ты проходи, поешь с нами, мы как раз обедать наладились. А хлеба я тебе сейчас соберу” Старушка прошла, села на лавку и спрашивает: “А что ж за беда у тебя, радость моя?”

- Да дочка у меня помирает, двоих детей сиротами оставляет, и от отца их нивесточки, жив ли нет ли, не ведаю.
- А где же дочка-то, в больнице?
- Да вон за занавеской лежит, уж и не встает и не ест, только воду и принимает, и церкви у нас в деревне нет, хоть помолиться бы, – бабушка тихо заплакала.
- Не плачь, радость моя, она сама помолится – старушка встала и пошла зазанавеску, затем вышла из-за нее, отодвинула ее в сторону и понесла к кровати две табуретки. Одну поставила в изголовье мамы, на другую села сама,сложила руки на коленях и молча, стала на маму смотреть. Мы все сидим по лавкам, открыв рты, а она вдруг говорит: “Корни большие выросли, надо Корчевателя звать”.
- Кого позвать? – бабушка подошла поближе.
- Не тебе надо звать, а ей, – старушка указала на маму, – болезнь корни пустила большие, а болезнь от дьявола, не Бог ее насадил. Но Бог сказал: “Всякое дерево, что не Я насадил, искоренится!” Значит, радость моя, надо Ангела звать, корчевателя, пусть он болезнь вырвет!”
- А как же звать-то, милая?! Мы и не знаем.
- Вы не знаете, а Бог знает. Вот вам, радость моя, спички, – она достала изсвоего вещмешка спичечный коробок. Здесь сорок спичек. Ты, радость моя, она наклонилась к маме, утром высыпай спички из коробка, а затем бери одну, читай молитву “Отче наш” и клади в коробок, затем бери следующую, читай молитву “Отче наш” и клади в коробок, и так все сорок спичек, пока коробок не соберешь, а следующим утром опять высыпай и снова читай и собирай спички-то в коробок, а делать так тебе нужно сорок дней, радость моя.  Сорок дней дочитаешь, выдюжишь, Ангел и придет, болезнь за это время ослабнет, он ее и вырвет. Поживешь еще, радость моя, на этом свете, поживешь. Она подняла с пола свой вещмешок, подошла к столу, взяла горбушку хлеба, и ушла ни слова больше не сказала. Бабушка ей вслед еще говорит: “Что ж ты горбушку-то берешь, я тебе вон, целый каравай  приготовила”, а она ни слова в ответ. Мама сорок дней читала молитвы по сорок раз, и приснился ей в последний день сон, как будто она сама выкорчевала большущий пень, а на утро она встала. А  старушку ту в деревне никто кроме нас и не видел, бабушка потом спрашивала по дворам, думала, может она у кого остановилась, но нет, никто ее больше не видел

- Чудо – я смотрела на блики свечей в кроваво красных отблесках бокалов, к которым мы так и не притронулись. Не есть, не пить уже не хотелось.
“Спасибо, Гарри, за полностью оплаченный гонорар” – подумала я, “Ну, кто бы знал, что у Любы есть такая история обыкновенного чуда.
- И знаешь, – продолжила Люба, – я ведь и сама так делала, когда у меня Леня в реанимации после аварии лежал, сорок дней молилась. Врачи потом сказали: “Чудом выкарабкался!”
- А он у тебя был в реанимации?  Когда? Ты  не говорила?
- А зачем? Что людей расстраивать, Что они могут, только посочувствовать. Я решила Корчевателя позвать. – Люба звонко рассмеялась, – слушай, я поеду, хочу Леночке платье быстрее показать, я уж сказала, что тебе его Гарри из Нью-Йорка передал, так он говорит: “Ну, значит вещь, Гарри – человек достойный, что попало, не вышлет!” И уже у самой двери, прощаясь, Люба вдруг сказала: “А может ты как-нибудь напишешь об этом, вдруг у кого беда, а он и не знает, что делать ведь столько беды кругом.”
- Как-нибудь напишу – пообещала я.

Сказано в Писании: “Время всякой вещи не земле.”, значит  и этой истории время пришло.

Татьяна Лауринайтене