“Нас ведет Крысолов”…

(о поэме М.Цветаевой “Крысолов” на фоне поэмы “Двенадцать” А.Блока)

Поэма Цветаевой “Крысолов” была написана 85 лет назад – в 1925 году, первая поэма в эмиграции, первая после России. И потому можно предположить с большой степенью вероятности, что эта поэма – отражение размышлений поэта о случившемся на родине, взгляд с эмиграционной дистанции. Марина Ивановна начала писать “Крысолова” весной в Чехии, а в  ноябре 1925-го закончила в Париже. Весь текст поэмы здесь привести трудно, но ее можно  прочитать в Интернете. И стоит сейчас перечитать ее снова, ведь история перевернула с тех пор несколько страниц и, вот что удивительно: чем больше отдаляемся мы во времени от 25-го года, тем ясней становится мир, созданный Цветаевой в поэме, тем очевидней ее сбывшееся пророчество – с каждым новым десятилетием.

“Крысолов” написан на сюжет известной средневековой легенды о музыканте, избавившем немецкий город Гаммельн от крыс с помощью своей чудесной дудочки. Общий сюжет для всех вариантов таков, что жители города отказались заплатить ему обещанное, и тогда Крысолов таким же образом увел их детей за собой навсегда. Что-то невероятно притягательное было в личности этого таинственного музыканта, так, что и сама легенда о Крысолове на протяжении нескольких столетий привлекала многих поэтов, писателей и художников. Среди них великие немецкие поэты Гёте и Гейне, английский поэт Броунинг, шведская писательница Сельма Лагерлёф. Александр Грин написал в 20-м году странный рассказ с тем же названием. А в Эрмитаже, например, есть “Крысолов” Рембрандта.

Марина Цветаева назвала жанр своей вещи “лирической сатирой”. Есть ли еще в русской поэзии примеры такого же жанра? Трудно сказать наверняка, но если читать “Двенадцать” Блока не так, как преподносили поэму школьные учителя и не так, как поняли ее писатели-современники поэта, те, кто из-за “Двенадцати” “руки не подал Блоку”, считая, что он написал революционно-пропагандистскую поэму, то можно увидеть, что “Двенадцать” – прежде всего глубокое сатирическое переживание поэта. “Революционная” поэма Блока в действительности оказалась первой лирической сатирой, предшествующей цветаевской. И потому попытка сопоставления, возможно, поможет переосмыслить обе вещи.

Когда “Крысолов” в конце 80-х был опубликован полностью, не было сомнений, что в поэме крысы идентифицируются с большевиками. Вот, например, отрывок из их крысиного многоголосия:

Знали б – за версту обошли б!

Помнишь странную вещь: башлык?

Сшиб да стык,
Штык да шлык…

Без слуги не влезаю в обшлаг…
Есть такая дорога – большак…
В той стране, где шаги широки,
Назывались мы…

-

У Цветаевой пропущено слово “большевики”, она как бы вовлекает читателя в детскую игру в рифмы, приглашает в единомышленники.

Башлык и обшлаг – части военной одежды и упомянуты здесь, видно, для маркировки бурного боевого прошлого большевиков.

Но крысы в “Крысолове” теперь уже не те романтические борцы за идею, от которых уезжала Цветаева, не те вдохновенные убийцы. Тогда они набрасывались на всех и на все, как голодные крысы, но теперь уже пресытились. Это большевики будущего, вернее, будущее большевиков. Они завладели всем, за что боролись, разжирели и обленились. И вот от пустоты и скуки пошли они за музыкой Флейтиста, зовущей их к новой борьбе:

-

Без борьбы человек не живет.
- У меня отрастает живот:
До колен, как у царских крыс.
- У меня – так совсем отвис.

- Без борьбы человек не жилец!
- У меня разминулся жилет
С животом: не разлад, а брешь.
- У меня объявилась плешь.

- Житие – не жысть!
- Разучился грызть!
- Не поход, а сласть!
- Разучился красть!

Так что если обыватели Гаммельна “были воплощением пошлого, мещанского духа, самодовольства и ограниченности” (формулировка Дм.Быкова, кратко пересказавшего “Крысолова”, наверно, для новых русских, чтобы те сами не читали и время не тратили зря), то и их крысы со временем превратились в их подобия, в их тени – будто отражения в зеркальном полу. Цветаева это предвидела и оказалась права. Эти марширующие за флейтистом крысы сильно напоминают постаревший и сытый, но все тот же патрульный отряд пролетариев из “Двенадцати” Блока: следующая страница истории. Крысы так же идут единым строем и в нем только одна фигура, Старая крыса персонифицирована, отделена от общего “мы”. Она единственная  понимает суть происходящего. У Блока тоже из патрульного строя выделен лишь один герой – Петруха. Он сильно отличается от своих несгибаемых товарищей: совершив нечаянное убийство, он страдает, обращается к Богу и, наконец, начинает невнятно произносить стихи, похожие то на марш, то на городской романс. Стихи эти жалкие и беспомощные – тут Блок чутко уловил зарождение новой пролетарской поэзии. Он и это напророчил: новое искусство, первобытно-пещерное. И в этом, в действительности, одна из гениальных особенностей поэмы.

Блок писал “Двенадцать” в ту пору, когда еще не было пролетарской поэзии, он ее лишь предполагал такой: ритмы, строй, темы – все это есть в “Двенадцати”, а Цветаевой ко времени создания ее поэмы наверняка уже были известны многочисленные образцы пролетарской лирики и она могла с удовольствием их пародировать. Оттого и ритм в “Крысолове” часто красноармейский, а в крысином марше звучит характерное большевистское “мы”.

Чтоб шагать молодцом -
Выступать нагишом!

Чтоб сошелся кушак -
выступать натощак!

- Да здравствует полк!
Клыков перещелк.

Довольно с нас круп!
Курков перещуп.

…Сала и масла гарного!
Да здравствует красная…

Известно, что в поэме Блока важную роль играют звуки. Он сам писал, что в январе 18-го, во времена пролетарских патрульных проходов вместо музыки слышал гул – и таким же слышалось ему время – немузыкальным. Потому в “Двенадцати” бросается в глаза (в уши) какофония звуков. Это фон, это – вокруг. В “Крысолове” тоже все построено на звуках, сопровождающих шествия.  Их два, в отличие от “Двенадцати”, крысиное и детское, и мелодии, влекущие за собой оба шествия, были одинаково сильны, как пение сирен. Под звуки флейты Крысолова происходит вообще все в поэме, ими движется.

Кроме того, в обеих поэмах глубинно речь, в действительности, идет об искусстве – потребности в нем и его функции. У Блока описан прецедент возникновение стихов, лишенных музыки: это песни Петрухи-убийцы, которого муки раскаяния заставили произнести пусть неумелые и немелодичные, но все же стихи. Такие песни в тюрьме сочиняют. А Крысолов – о, это искусный музыкант, у него есть множество мелодий – для всех и каждого разные и все обольстительные. Он гений притяжения, умелый манипулятор и холодный убийца. Куда там блоковскому Петрухе…

Итак, обе поэмы построены как шествия. У Блока – движение ночного патруля, который переживает на своем пути ненависть, любовь, ревность, тут же и убивает, и грабит, подозревает и ищет врагов. А в конце – видит, вернее, не видит, но ищет и окликает невидимого Христа. В “Крысолове” сначала маршируют крысы, сытые и обрюзгшие бандиты, в которых музыкант разжег азарт новых убийств и грабежей. Знал, чем привлечь. Во втором – из города за дудочником уходят дети, невинные, в отличие от крыс, и таким же образом обманутые. Они идут иначе, медленней, мелодия то кажется колыбельной, то напоминает ритмы хороводов у  рождественской елки. Но главное – это обещание свободы – освобождения…

Весь мир — нараспев
И ласка для всех.

Рыбки в лужице! Птички в клетке!
Уничтожимьте все? отметки!

Рыбкам — озерце, птичкам — лето, —
Уничтожены все? предметы!

Рож — дественский стол
В древнейшей из школ.

— Говорят, что он в зелёном!
— Где ж он? — Я иду за звоном.

— Он в жару меня баюкал.
— Где ж он? — Я иду за звуком.

— Я за красною фатой.
— Я за старшею сестрой.

— Говорят, что рай — далёко.
— Я не выучил урока.

— Что-то боязно мне втайне.
— Я — за дальним. Я — за крайним.

— Я — чтоб детство наверстать.
— Не остаться. — Не отстать.

— За отчаявшимся кладом.
— Я — за славой. Я — за стадом.

— Всё равно — домой нельзя уж!
— Я — так за? море! Я — замуж.

— Потому что в школе бьют.
— Потому что все? идут.

— Ночевать хотел бы в сене.
— Я — за Францем. Я — за всеми.

— Воевать хотел бы с львами.
— Я? не знаю. Ноги сами.

Потому что фатер — бьёт.
Потому что — всё идёт!

Дети охотно бегут за Крысоловом и не только потому, что они околдованы его флейтой. Дети Гаммельна давно мечтали уйти из города, где крысы похожи на людей. Флейтист угадал их главную мечту. И Марина Цветаева таким образом предупредила о будущем уходе детей из страны большевиков. И снова оказалась права. Кажется, из поэтов только Бродский верно понял эту мысль Цветаевой. У него есть поэма “Шествие”, его шествие – это марш огромного масштаба: марш человеческой мысли и литературных героев – вслед за Двенадцатью, крысами и детьми Гаммельна – и это, похоже, уже третий случай обращения к жанру лирической сатиры в нашей литературе. Одна из глав поэмы Бродского называется “Романс для Крысолова и Хора”. Я здесь привожу неполный текст, но и он показателен, ведь Бродский понимал Цветаеву, как никто другой:

Шум шагов,

шум шагов,

бой часов,

снег летит,

на карниз,

на карниз.

Если слы-

шишь приглу-

шенный зов,

то спускай-

ся по ле-

стнице вниз.

Город спит,

город спит,

спят дворцы,

снег летит

вдоль ночных

фонарей,

город спит,

город спит,

спят отцы,

обхватив

животы

матерей.

В этот час,

в этот час,

в этот миг

над карни-

зами кру-

жится снег,

в этот час

мы ухо-

дим от них,

в этот час

мы ухо-

дим навек.

За спи-ной

полусвет,

полумрак,

только пят-

нышки, пят-

нышки глаз,

кто б ты ни

был – подлец

иль дурак,

все равно

здесь не вспом-

нят о нас!

Так за флей-

той настой-

чивей мчись,

снег следы

за-метет,

за-несет,

от безумья

забвеньем

лечись!

От забвенья

безумье

спасет.

Так спаси-

бо тебе,

Крысолов,

на чужби-

не отцы

голосят,

так спаси-

бо за слав-

ный улов,

никаких

возвраще-

ний назад.

В поэме Цветаевой есть несколько и явных, и незаметных перекличек  с “Двенадцатью”, например, красный флаг в обеих поэмах, но главный аргумент к сопоставлению поэм, – это тот, кто впереди… Двенадцать идут за Христом. А у Цветаевой впереди вместо Христа –  Крысолов, влекущий музыкой. И Христос красноармейцев звал за собой, тоже ведь манил как-то, если они в тревоге стали искать кого-то и двигаться за кем-то невидимым. А Он уводил отряд – из революционного дьявольского ада. Но куда? Может быть, спасти души этих убийц хотел и потому тоже, как Крысолов, вел их к физическому уничтожению? Но не уничтожил. А может быть поэма не дописана? Но Блок, окончив “Двенадцать”, записал в Дневнике: “Сегодня я гений”. Значит у него было это ощущение завершенности. Невероятно, чтобы Блок создал Христа, хоть и сомнительного, и сделал его убийцей, каким был Крысолов. Пусть даже и убийцею разбойников. Хотя, можно вспомнить и другие стихи Блока о Христе, которые заканчиваются строками:

…Несут испуганной России

Весть о сжигающем Христе.

А Крысолов – хладнокровный убийца и не преступников, а детей. Часто критики возносят Крысолова и наделяют его правом убивать и дарить вечное блаженство. Но, на самом деле, вчитайтесь – музыка Крысолова другая, это отнюдь не “божественная гармония”, созданная гением. Она лжет, льстит и помогает убивать невинных. Это ловкая подмена красоты. Прелесть дьявольская, прельщение. Может  потому и Блок писал о сомнениях в этом своем видении Христа.  Что, если он понимал, что Исус  вовсе не истинный Христос, а подмена его? Та же дьявольская прелесть. И возможно, в обеих поэмах это были вещи одного порядка. Блок в записке о “Двенадцати” и в Дневнике несколько раз возвращался к мысли о Христе, идущем впереди красногвардейцев. Он писал: “К сожалению, Исус, а надо, чтобы шел Другой”; “не в том дело, что красногвардейцы не достойны Исуса, который идёт с ними сейчас; а в том, что именно Он идет с ними, а надо, чтобы шел Другой” .

Насколько же близок был к Крысолову тот, принявший облик Христа в “Двенадцати”, был ли и он таким:

-        Сердцелов! -
Только там хорошо, где ты нов:
Не заведом, не дознан, не вызван.

Дело слов:
Крысо – лов?
Крысо – люб: значит любит, коль ловит!

Крысолов постоянно, лжет — он обещает крысам пальмы Индии, синеву небес, солнечный край непочатый:

Индостан!
Грань из граней, страна из стран.
Синий чан —
Это ночь твоя, Индостан.

Здесь на там
Променявший, и дай на дам,
Гамма гамм,
Восходящая прямо в храм…

История этого сюжета пришла из трагического предания о том, как красивый и пестро одетый молодой человек пришел в город и заиграл на дудочке. Мелодия заворожила детей, и он увел их и матери больше никогда их не видели. И никаких крыс не было первоначально, никакой хитрости горожан и социальной несправедливости по отношению к Флейтисту. А было страшное массовое убийство, и историки Гаммельна утверждают, что случилось это в действительности. Но позднее, то ли память народная не потерпела окончательной победы зла, то ли наделенному мистической силой Флейтисту удалось влюбить в себя абсолютно всех детей, включая и будущих, и они, переписывая сюжет во времена нашествия чумных крыс, представили убийство детей не как преступление, а как месть Гаммельну за обман.

Погрязших во лжи крыс Флейтист сманивает будущей возможностью духовной чистоты и Индией, может быть потому, как пишет Дм.Быков, что у большевиков были планы коммунистической экспансии в Индию, и Цветаева это тоже предсказала. Но может быть, здесь была и другая причина появления в поэме строк об Индии.

В период создания поэмы после смерти Блока и гибели Гумилева в августе 1921-го прошло четыре года. Нужно ли говорить, что все эти годы Цветаева помнила об умерших поэтах и продолжала говорить с ними. Писала о них статьи, и в одной, в статье “О Гумилеве” она даже обратилась к Н.Гумилеву непосредственно: “Дорогой Гумилев, есть тот свет или нет, услышьте мою, от лица всей Поэзии, благодарность за двойной урок: поэтам — как писать стихи, историкам — как писать историю”. И в “Крысолове”, в первой поэме после России она продолжала эти диалоги – в разных частях поэмы, с каждым из поэтов.

Цветаева высоко ценила “Заблудившийся трамвай”  Гумилева и глубоко его понимала. Будто продолжая мысль Гумилева об Индии духа, она делает Индию одной из главных приманок  Крысолова для крыс. Ведь у Гумилева Индия – место, где можно жить не живя, отрешиться от быта и найти настоящее бытие, не лживое. Там можно получить возможность духовного возрождения.

Видишь вокзал, на котором можно

в Индию духа купить билет.

(“Заблудившийся трамвай”, Н.Гумилев)

Ожиревшим крысам в музыке представляется Индия. Флейта зовет их к Нирване.

Что тело? Тени тень!

Век тела – пены трель!

Нир – вана, вот он, сок!

Ствол пальмы? Флага шток.

Если помните, первая строфа стихотворения Гумилева – это описание места, с которого начнется путь поэта в небытие:

Шел я по улице незнакомой

И вдруг услышал вороний грай…

Словосочетание вороний грай – это один из атрибутов уже почти неземного  ландшафта и больше нигде в нашей поэзии в такой ситуации оно не встречается. Только еще у Цветаевой, когда начинает звучать флейта, зовущая за собой детей:

След от ног наших.Спросят — в Китай.
Враний грай,
Голоса и шаги заглушай.

Из нескольких вариантов сюжета легенды Цветаева выбрала версию, по которой Крысолову за его труд обещали в жены прелестную девушку, дочь бургомистра Грету. Обещали и обманули. Не отдали, предлагали другую плату. И тут можно понять бургомистра – если детолов и женолов, так зачем же такой муж Грете. Интересно, что есть несколько произведений живописи на сюжет “Крысолова” и многие художники изобразили Крысолова с хитрой, коварной улыбкой на лице. Никакой одухотворенности гения – лицо человека, замыслившего обман. Даже у Рембрандта, где портрет Крысолова написан как бы в унизительной позе просящего платы и получающего отказ, все же видно, что это человек большой внутренней силы, сознающий себя  в позиции над другими. В его лице то ли насмешка, то ли угроза.

Одну из таких картин можно увидеть в Сан-Франциско, в баре центральной гостиницы Palace. Автор ее Максфилд Перриш (1909 Maxfield Parrish mural of “The Pied Piper of Hamlin” located in the Pied Piper Bar). Изображен Крысолов,  ведущий детей. Его льстиво, угодливо изогнутая, лживая фигура одета в красное – костюм палача. Помните у Гумилева: В красной рубашке, с лицом, как вымя, Голову срезал палач и мне…?

В лице те же коварство и насмешка. А дети написаны милыми, наивными, со светлыми лицами – одухотворенными, даже у маленьких. Картина построена как бы на контрасте портретов. Среди детей несколько девушек. Лицо одной, идущей в самой конце, особенно запоминается – чистота линий и взгляд в невидимую вдаль, нездешний взгляд. Вероятно, это Грета, бургомистрова дочь, героиня, с имени которой Цветаева собственно и начала писать свой черновик “Крысолова”. Это ее второпях пообещали гаммельнцы в жены музыканту.

-           Дочка, дочка бургомистрова!

Вот отрывок из наброска Цветаевой к поэме из “Сводных тетрадей”:

(NB! Первая строка Крысолова.) Два варианта: или описание озера: постепенность захождения, погружения. Вода смыкается над головой. Центр – бургомистрова дочка. (Почти, как на картине Перриша, хоть написал Грету не в центре, но взгляд сразу притягивается к ней).

Толкование:

Охотник – Дьявол – Соблазнитель – Поэзия.

-           Бургомистр – быт.

-           Дочка бургомистра – Душа.

Несомненно, что в этом первоначальном плане у Цветаевой самое главное и есть дочка бургомистрова, как будто ради нее написан “Крысолов”. Она, душа, идет за душеловом и гибнет вместе со всеми детьми. Если Крысолов губит или “спасает” (как пишут многие, в том числе и Дм.Быков) души крыс от окончательного растления, то второе шествие он устроил исключительно из мести. Правда, авторы статей о “Крысолове” считают, что дети повторили бы судьбу своих родителей и стали бы такими же приземленными, хитрыми обывателями. Но можно ли заранее знать? Вот и бургомистрова дочка от таких же гаммельнцев, а другая. Даже красота ее будто нетелесная,

Мыслью — вестью — страстью — выстрелом —
Мимо дома бургомистрова.

(Ведет музыкант крыс.)

А на балконе…
Ах! а с балкона…
Вроде ожога…
Вроде поклона…

Вроде Шираза
Щёчного — тссс…
Кажется — розу
Поднял флейтист?
Символичен здесь отказ от портрета, ни одной телесной черты. Появление Греты как дуновение ветра, волна аромата. И дальше в поэме:

(Дело вежливости!)
Не задерживаться!
Вышел радоваться, —
Не оглядываться!

Значит и влюблен-то Крысолов не был: “дело вежливости”. Так что все же прав был тот бургомистр – кому тут отдавать дочь? Только вот обещать не следовало. (“Сказка о золотом петушке” о том же, о невыполненном обещании и наказании за это – распространенная в легендах и мифах тема. Только у Пушкина невинных жертв не было).

Но красота бургомистровой дочки все же в другом месте поэмы описана, там есть только один штрих, но какой возникает образ, будто из “Песни Песней”:

Соломонова пшеница —
Косы, реки быстрые.
Что же мнится? что же снится
Дочке бургомистровой?

Цветаева этим определением – соломоновой пшеницей – сразу отсылает читателя к образу Суламифи, к ее библейскому описанию. Грета обречена, как и Суламифь. Цветаева кодирует, сжимает текст и дает возможность читателю самому дополнить портрет девушки за счет других известных текстов. Ближе всего повесть Куприна:

“И, оставшись один лицом к лицу с телом Суламифи, он долго глядел на ее прекрасные черты. Лицо ее было бело, и никогда оно не было так красиво при ее жизни. Полуоткрытые губы, которые всего час тому назад целовал Соломон, улыбались загадочно и блаженно, и зубы, еще влажные, чуть-чуть поблескивали из-под них”. И тут невольно возникает в памяти другой известный жертвенный образ. Через всю поэму Блока проходит тема Катьки, убитой из ревности шальной пулей. И Суламифь (по Куприну), тоже из ревности убитая, схожа с Катькой по крайней мере одной деталью:

Запрокинулась лицом, Зубки блещут жемчугом.

Так Цветаева одним стихом отсылает читателя сразу к двум женским образам, Катьки и Суламифи. С одной стороны, это еще раз укрепляет основные фоновые параллели: крысы и пролетарии, Дудочник и Христос. С другой – это уже готовит тему убийства, невольного или задуманного преступления: так Суламифь погибает из-за Соломона, Катьку убил Петруха, а Грету… – и тут ряд замыкается – совершенно сознательно, запланированно и хладнокровно утопил музыкант вместе с другими детьми.

Но даже убийство детей, общее, повальное (ведь “человеческий муравейник”), страшное, не так потрясает, как гибель этой чистой духовной красоты. А ведь только что в жены брал! Можно ли согласиться, что Крысолов только спасает души детей, убивая их, потому, что и они бы погрязли в грехе так же, как их родители?

В городе Гаммельне дешево шить:

Только один покрой в нем.

В городе Гаммельне дешево жить

И помирать спокойно.

Гривенник – туша, пятак – кувшин

Сливок, полушка – творог.

В городе Гаммельне, знай, один

Только товар и дорог:

Грех.

А Грета бургомистрова, как показывает Цветаева, была уже другой.

Может быть, поэма “Крысолов” была первоначально задумана иначе, и Флейтист действительно представлялся поэту служителем искусства, гением, Моцартом. Оттого она писала в первых набросках:

Быт не держит слова Dichtung [поэзии (нем.)], Dichtung – мстит. Озеро – вроде Китеж-озера, на дне – Вечный Град, где дочка бургомистра будет вечно жить с Охотником.

Так, вероятно, мыслился ей побег из гаммельнского быта двух светлых душ: если нельзя вместе на земле, тогда для них – “тот свет”.

Но видно, что в процессе работы отношение к происходящему изменилось. Как Марина Ивановна говорила: ”Поэта далеко заводит речь…”. Речь вела, и поэт покорно следовал за новым видением. Флейтист все яснее представал коварным убийцей.

И стоит ли дальше размышлять, страдал ли потом Крысолов, как, например, мучился Раскольников, убив старуху-процентщицу “ради голодных детей”, но мимоходом случайно погубил и сестру старухи, блаженную Лизавету. Уязвленный обманом, Крысолов хладнокровно отомстил гаммельнцам, убив не только детей как их возможное продолжение, но он уничтожил и возможность нового Гаммельна – росток  красоты и света – юную Грету. А гаммельнские обыватели, не знающие, что такое честность, остались жить, как и прежде, только без крыс и без детей.

Эмилия Обухова