“В ДРАГОЦЕННЕЙШУЮ ОПРАВУ…”

“В ДРАГОЦЕННЕЙШУЮ ОПРАВУ…”
Эмилия Обухова

к 90-летию со дня рождения Бориса Слуцкого – 7 мая 2009 года

Борису Слуцкому

Вселенский опыт говорит,

что погибают царства

не оттого, что тяжек быт

или страшны мытарства.

А погибают оттого

(и тем больней, чем дольше),

что люди царства своего

не уважают больше.

Булат Окуджава

«Если из Цветаевой вычесть гиперболизм и страсть, а оставить четкость формул и опору на созвучие слов, то это будет поэтика Слуцкого». (Михаил Гаспаров)

О Борисе Слуцком теперь вспоминают все чаще. Опубликованы десятки статей о нем, и хороших. Его стихи включены в школьную программу – “Лошади в океане” помещены в хрестоматии для пятого класса. Так что, кажется, “настал черед”. О поэзии Слуцкого пишут диссертации, школьные сочинения, читают и поют со сцены его стихи. А важнее такого официального признания поэта, наверно, то, что стихи Бориса Слуцкого продолжают читать. Не только школьники и литературоведы, не только друзья и знакомые – современники поэта, а и другие, новые, потрясенные первой встречей с поэтом читатели – есть такие.

Обычно в интернете народ предлагает друг другу прочитать понравившиеся стихи и среди них оказалось много стихотворений Слуцкого. Читают, комментируют, и выясняется, что поэзия Бориса Слуцкого кажется современному читателю еще интересней, чем в прошлое, в его время. Так, Дмитрий Сухарев несколько лет назад описал незримо присутствующего Слуцкого в среде молодых поэтов: “Слуцкий по-прежнему, как полвека назад, бесит, восхищает, поляризует собратьев по перу. Диву даешься, когда видишь, как бычатся-бодаются стихотворцы последней генерации, которые при живом Слуцком дай бог под стол пешком ходили. Вот на одном, другом поэтическом вечере милый, застенчивый Максим Амелин вдруг начинает безо всякого повода браниться в адрес давно ушедшего поэта, будто тот ему перебежал дорогу. И как бы в ответ замечательный Борис Рыжий (1974—2001) рвет за Слуцкого на груди рубаху, весь сплошная готовность месить оппонентов. С чего вдруг страсти? Что им в том времени, когда вершилось явление Слуцкого литературе? Они и слов таких не знают — оттепель, двадцатый съезд, восстановление ленинских норм, забыл, что там было еще в этом роде. Забыты те слова, осмеяны надежды, а Слуцкий актуален”(“Вопросы литературы”, 2003, ?1).

Конечно, такой интерес к поэзии Слуцкого можно объяснить и тем, что его стихов теперь стало больше: кажется, будто Слуцкий оставался живым все эти годы, будто он жил и продолжал писать свои стихи, так не похожие ни на чьи другие… На самом деле, случилось очень важное событие в биографии Слуцкого. Сотни своих стихотворений поэт писал и прятал и никто о них не знал. А лет за восемь до смерти своей Слуцкий вообще перестал писать стихи, погрузился в тоску. Известно, что с ним в эти годы был молодой филолог Юрий Болдырев. Об истории появления новых стихов Бориса Слуцкого после 15-летнего перерыва в той же, уже цитированной статье, которая называется “Скрытопись Слуцкого”, рассказывает Дмитрий Сухарев:

«Юрий Леонардович Болдырев (1934—1993) известен как человек подвига — ему судьба назначила осваивать огромное рукописное наследие великого поэта. На меня он тоже копил литературоведческое досье. После того, как Слуцкий, став инвалидом, доверил ему распоряжаться монбланами своих неопубликованных стихов, Болдырев занимался только его архивом».

В инвалидность же Борис Абрамович, как известно, обрушился с высот, на которые его вознесла любовь. Цикл стихов на случившуюся в феврале 1977 года смерть любимой женщины стал одним из вершинных достижений русской лирики ХХ столетия, но поэт на этих стихах надорвался, стал стремительно терять работоспособность и здоровье. По свидетельству того же Болдырева, «в два с половиной месяца [после кончины Татьяны Дашковской] он в нескольких толстых тетрадях выговорил все, что осталось сказать людям, и ушел в болезнь, в молчание, во тьму – на девять страшно долгих лет».

О Слуцком часто говорят, что он по-настоящему не прочитан. Не в том смысле, в каком Ахматова говорила это о поэзии Гумилева. Ахматова утверждала, что Гумилева неверно воспринимают и что он глубже и серьезнее, чем может показаться влюбленным в него читателям. Слуцкий же был не прочитан и буквально, и глубинно. Буквально, потому что с самого начала, с 50-х годов знали только опубликованные его стихи и, поскольку новых стихов не появлялось, читатели долгое время и не могли знать о том, как менялся поэт, он в их представлении оставался все тем же. “Новые” стихи продолжали выходить все двадцать последних лет, представляя поэта Слуцкого уже почти что как нового поэта. И при этом многие читатели – почитатели Слуцкого все еще не вполне осознавали происходящее. Это касается не только народа в Интернете, но даже и филологов-специалистов – просто, так получилось. Все это говорится к тому, что поэзия Бориса Слуцкого, опубликованная после его смерти, конечно, нуждается в перечтении.

Можно начинать с любого стихотворения, и вы увидите, как внешняя простота его строк понемногу отойдет, она расступится и впустит в глубину, в самую суть стихотворения. Этот кажущийся примитивизм поэтических средств Слуцкого ввел в заблуждение даже Ахматову, назвавшую Слуцкого поэтом, у которого нет тайны. К слову заметить, его примитивизм в поэзии напоминает в живописи картины Пиросмани. Дм.Сухарев особенностью поэтики Слуцкого считает ее “скрытопись”, то есть получается в противовес Ахматовой. Скрытопись не потому, что поэт писал эзоповым языком и скрывал что-то недозволенное цензурой, а потому, что мастерство Слуцкого было таким, что позволяло ему писать и то, что просто и очевидно, но в тех же строках и то, чему и терминов не подберешь, а глубина – головокружительная. Ну вот, к примеру, эти простые стихи, без всякой “скрытописи”:

ПОЛЮС

Где сходятся восток и запад,

сливаясь в север,

там юг везде, куда ни взглянешь,

там полюс.

Когда-то точка приложенья

надежд геройских,

а ныне – станция на льдине

с месткомом,

недолгим ожиданьем почты

и стенгазетой.

Там полюс, и командировку

туда дают, но неохотно,

поскольку он давно описан

и даже слишком,

как посадки

тридцать седьмого года,

когда Папанин сидел на льдине,

на полюсе

и думал:

сюда – не доберутся.

На первый взгляд, это только страница русской истории – яркая, емкая. Для урока литературы – прекрасное произведение, тут сразу и стихи, и история. И то, что подвиг Папанина и его помощников совершен в 1937 году, на фоне жутких событий в советской стране. Известно, как и где, бывало, люди спасались от арестов. Уезжали в отдаленные места России или в глушь братских республик. Многие сами, добровольно исключали для себя жизнь в больших городах и таким образом сохраняли себе свободу. Что касается истории Папанина, то эти стихи были прекрасной шуткой в духе веселых и опасных застольных бесед того времени: куда бежать – на полюс, “сюда – не доберутся”. И посадки, которые никак не скрыты в омонимичном слове “посадка” (самолета), а наоборот – здесь действительная посадка самолета на льдину угадывается в привычном выражении послевоенных лет – “посадки тридцать седьмого года”. Действительно, Слуцкий как будто писал главы из советской истории для старшеклассников. Что останется в памяти молодых читателей? Что 37 год был годом кровавого террора и массового уничтожения большевиками всех слоев населения? И тут же про подвиг папанинцев – впервые в истории человечества… Вообще-то, тут скрытописи на самом деле и нет.

Слуцкий, честность и прямота которого видны в каждом событии его жизни, в каждом его портрете, в стихах своих был таким же: «Выдаю себя за самого себя//и кажусь примерно самим собой.//Это было привычкой моей всегда,//постепенно стало моей судьбой».

Он и скрытен был по-настоящему, искренне. Отсюда и его тайнопись (или “скрытопись” по Сухареву) – скрывал свои мастерство и виртуозность, топил их в простоте, в сюжетности стихов. А в самой глубине произведений одно за другим рождались языковые открытия, невидимые только поверхностному читателю.

Так что, статья Д.Сухарева “Скрытопись Слуцкого” оказалась чуть ли не самой важной в биографии поэта Слуцкого, хотя все же важнее была та, которую в 1955 году написал о Слуцком И.Эренбург. Эренбург не только поддержал тогда молодого поэта, он как бы легализовал его в русской литературе и таким образом открыл ему дорогу.

Перечитывать Слуцкого сейчас очень интересно, даже самые известные его стихи, которые он не прятал. Например, это – знаменитое, старинное и, кажется, по-прежнему очень современное стихотворение.

ФИЗИКИ И ЛИРИКИ

Что-то физики в почете.

Что-то лирики в загоне.

Дело не в сухом расчете,

дело в мировом законе.

Значит, что-то не раскрыли

мы, что следовало нам бы!

Значит, слабенькие крылья –

наши сладенькие ямбы,

и в пегасовом полете

не взлетают наши кони…

То-то физики в почете,

то-то лирики в загоне.

Это самоочевидно.

Спорить просто бесполезно.

Так что, даже не обидно,

А, скорее, интересно

наблюдать, как, словно пена,

опадают наши рифмы

и величие степенно

отступает в логарифмы.

Это важное наблюдение поэта было сделано около 50 лет назад. Слуцкий отметил явление, а затем вывел в стихах нечто похожее на формулу, как бы покорно следуя “мировому закону”. А если сказать об этом иначе, то суть описанной ситуации в том, что бывают разные исторические периоды, они, согласно “мировому закону,” могут принадлежать поэзии и тут Слуцкий, возможно, вспоминает и об ушедшем серебряном веке. Но вот наступило другое время, и лирики оказываются “в загоне”, а это просто потому, что настал период, условно говоря, “физиков”, когда гениальные открытия происходят в точных науках. Таков закон. И все это разумно, по Слуцкому, логично и невозможно этому сопротивляться, а можно только наблюдать действие “мирового закона”, которому следует какая-то мощная природная сила, распределяющая “величие” по временам.

Стихотворения Бориса Слуцкого обычно имеют сюжет, а “Физики и лирики” скорей похожи на бессюжетное уравнение, где нет героев и действия. Хотя действие все же есть, как бы это сказать, – арифметическое.

Борис Слуцкий – большой русский поэт, и все в его судьбе сошлось, как и бывало у русских поэтов: героическая биография, инородство, одиночество, поэтическая немота и трагический уход.

Как будто о Слуцком написал эти строки Пастернак:

Есть в опыте больших поэтов
Черты естественности той,
Что невозможно, их изведав,
Не кончить полной немотой.
В родстве со всем, что есть, уверясь,
И знаясь с будущим в быту,
Нельзя не впасть к концу, как в ересь,
В неслыханную простоту.

Или, может быть, сам Борис Слуцкий, помня эти стихи Пастернака, принял их как единственно возможный путь для себя? В том, что помнил, нет сомнений. Так в одном из программных своих стихотворений “Я не могу доверить переводу” Слуцкий писал: “Я, как из веры переходят в ересь, / Отчаянно в Россию перешел”. Что это – случайное совпадение или намеренная полуцитата из Пастернака со смысловой нагрузкой? Возможно, это и ответ Слуцкого поэту и попытка продолжения диалога с ним.

И многие другие стихи Бориса Слуцкого были его откликом на мысли других поэтов, стали продолжением и развитием их идей, вошли в блистательную неисчерпаемую историю диалогов в русской поэзии. Русский поэт, вступивший в контакт с другим поэтом, живущим или умершим – начинает с ним поэтическую беседу. Это старинное явление в русской литературе стало уже традицией. Она достаточно известна и описана. Ведь поэты в действительности в нескончаемой перекличке. Как у Ахматовой: “Чудится мне на воздушных путях Двух голосов перекличка” .

В книге Якова Гордина “Перекличка во мраке” рассматриваются “переклички” Иосифа Бродского с его собеседниками. Пожалуй, такую книгу можно было бы написать и о Борисе Слуцком, о его стихотворениях-беседах с Мариной Цветаевой, Осипом Мандельштамом, с Александром Блоком. Особенно много у Слуцкого общих тем с Цветаевой и, кажется, у него было особое понимание души Марины Цветаевой и ее поэзии. Вот, например, есть у Цветаевой стихотворение “Наука Фомы”:

Без рук не обнять!

Сгинь, выспренных душ

Небыль!

Не вижу – и гладь,

Не слышу – и глушь:

Не был.

Круги на воде.

Ушам и очам -

Камень.

Не здесь – так нигде.

В пространство, как в чан

Канул.

Руками держи!

Всей крепостью мышц

Ширься!

Что сны и псалмы!

Бог ради Фомы

В мир сей

Пришел: укрепись

В неверье – как негр

В трюме.

Всю в рану – по кисть!

Бог ради таких

Умер.

Кем он был – Фома – в этом стихотворении? “…Фома Неверный – антипод поэта”, – пишет Лиля Панн в статье ”Наука поэта” (Арион, 1997, No2) и дальше она еще приводит слова Цветаевой о театре и снова о Фоме в связи с темой театра: “Театр (видеть глазами) мне всегда казался подспорьем для нищих духом, обеспечением для хитрецов породы Фомы Неверного, верящих лишь в то, что видят, еще больше: в то, что осязают. <…> А сущность Поэта – верить на слово! Поэт, путем прирожденного невидения видимой жизни, дает жизнь невидимую (Бытие)”. Дальше у Лили Панн: “Главное в “науке Фомы”: “Без рук не обнять!” А “наука поэта” как раз и заключается в таком обнимании мира – без рук”.

У Слуцкого есть стихотворение – как бы ответ цветаевскому, стихи так и называются: “Говорит Фома”. То есть, Слуцкий после стихов Цветаевой о неверии Фомы в то, что нельзя проверить, дает слово самому Фоме и, очевидно, этого Фому отождествляет с собой, с собой – поэтом:

Говорит Фома

Сегодня я ничему не верю:
глазам – не верю,
ушам – не верю.
Пощупаю – тогда, пожалуй, поверю -
если на ощупь, все без обмана.

Мне вспоминаются хмурые немцы,
печальные пленные сорок пятого года,
стоявшие – руки по швам – на допросе.
Я спрашиваю – они отвечают.

- Вы верите Гитлеру? – Нет, не верю.
- Вы верите Герингу? – Нет, не верю.
- Вы верите Геббельсу? – О, пропаганда.
- А мне вы верите? – Минута молчанья:
- Господин комиссар, я вам не верю.

Если бы я превратился в ребенка,
снова учился в начальной школе,
и мне бы сказали такое:
Волга впадает в Каспийское море!
Я бы, конечно, поверил. Но прежде
нашел бы эту самую Волгу,
спустился бы вниз по течению к морю,
умылся его водой мутноватой
и только тогда бы, пожалуй, поверил.

Лошади едят овес и сено!
Ложь! Зимой тридцать третьего года
я жил на тощей, как жердь, Украине.
Лошади ели сначала солому,
потом – худые соломенные крыщи,
потом их гнали в Харьков на свалку.
Я лично видел своими глазами
суровых, серьезных, почти что важных
гнедых, караковых и буланых,
молча, неспешно бродивших по свалке.
Они ходили, потом стояли,
а после падали и долго лежали.
Умирали лошади не сразу…
Лошади едят овес и сено!
Нет! Неверно! Ложь, пропаганда.
Все – пропаганда. Весь мир – пропаганда.

Это ответ поэта Бориса Слуцкого – Фомы современности. Но Слуцкий совсем не противоречит Цветаевой, как это может показаться. Он продолжает писать свою книгу истории страны советов и показывает, как действительность изменяет отношение к ней человека – настало время быть Фомой. И то, что Фома может теперь быть и поэтом, и Фомой, что он вовсе не антипод поэта, как у Цветаевой. Ведь вот Слуцкий – поэт, но ничему не проверенному не верит, потому что был, как все, обманут.

Мастерская скрытопись Слуцкого заключается не только в том, что не всякий читатель распознает здесь его диалог с Цветаевой. Тут еще и в самой форме ответа он пошел за Цветаевой, следуя ее идее посттрагедийных стихотворений-монологов, таких, как “Офелия – Гамлету”, “Офелия в защиту королевы”, “Эвридика – Орфею”. Возможно, что стихи Слуцкого “Говорит Фома” могут быть поняты до конца, пожалуй, только в связи со стихотворением Марины Цветаевой. Все непроверенное – обман, – говорит его Фома и называет этот обман так, как обычно не говорят только о личном разочаровании, – “пропаганда”! Слуцкий расширяет этот многократно использованный и ставший как бы знаковым характер – “Фома” (есть даже такое детское стихотворение о Фоме у С.Михалкова, но только тот Фома был именно упрямым и потому никому не верящим: “В одном переулке стояли дома, В одном из домов жил упрямый Фома”.) – так вот Слуцкий, отбросив нюансы, расширяет тему Цветаевой до масштабов философской категории правды и лжи на материале происходящего в советском государстве, но мысль Цветаевой становится толчком к их диалогу.

Есть и другие нити – звуковые, смысловые, тематические, – протянутые Слуцким от стихотворений Марины Цветаевой к своим стихам. В его знаменитом стихотворении “Лошади в океане” есть такие строки:

В трюме, добрыми мотая мордами,

Тыща лошадей топталась день и ночь.

А у Цветаевой в “Науке Фомы”: “В неверье – как негр В трюме” . Понятно, что это, скорее всего, случайность, ведь у Слуцкого “трюм” использован в буквальном смысле и, странное ощущение, будто это – наоборот – Цветаева взяла свой сравнительный оборот из Слуцкого. Если обратить внимание на лошадиную тему у Слуцкого, а ее невозможно не заметить, и об этом уже писали и при этом обязательно вспоминали Маяковского, так вот – если читать о лошадях в стихах Слуцкого, то с Маяковским эту его тему, возможно, связывет только жалость к животным, и все. С Цветаевой связь другая: у нее лошадиная тема имеет глубокие корни. Есть у нее небольшой, написанный в молодости малоизвестный рассказ “Чудо с лошадьми”. В его заключительной сцене герою удается остановить взбесившихся лошадей крестом:

“Да, Барбаросса, рыжебородый, воистину воскресший из своей травяной усыпальницы, Барбаросса во плоти и в бороде, выскакивает нечеловеческим прыжком кенгуру, с огромным серебряным крестом в руках, который он водружает прямо перед лошадиными мордами, потрясает им перед лошадьми — круто остановившимися. Ибо они, лошади, — круто останавливаются. Но это еще не все: они опускаются на колени. Да, обе, причем грациозно, по-человечески. И это еще не все: они кланяются. Кланяются благородно, по-человечески, а в это время комиссар и Барбаросса принимают в свои объединенные, вернее, разведенные руки Аврору, струящуюся слезами и уже искрящуюся улыбкой.

А у народа — у нас, у тех, кто без-завистны, тех, кто без-ироничны, у народа лишь вырывается: «Чудо! Разве можно говорить, что Бога нет, раз даже лошади в него веруют?» Одушевление лошадей, очеловечивание и сотворение с их помощью религиозного чуда – такова идея финала рассказа».

Лошади в стихотворении-трагедии Слуцкого “Кельнская яма” воспринимаются иначе, но тоже в связи с старинной религиозной традицией – яма как жертвенник, на котором (в котором) приносят в жертву лошадей, падают и падают они в яму, смешиваясь там с жертвами человеческими.

Нас было семьдесят тысяч пленных

В большом овраге с крутыми краями.

Лежим безмолвно и дерзновенно,

Мрем с голодухи в Кельнской яме.

Над краем оврага утоптана площадь -

До самого края спускается криво.

Раз в день

на площадь

выводят лошадь,

Живую

сталкивают с обрыва.

Об истории стихотворения Слуцкого “Кельнская яма”, одного из лучших из написанных в то время о войне, рассказывает в своей книге “Присоединились к большинству…” режиссер Леонид Хаит. Его рассказ представляет большую ценность еще и потому, что Хаит был другом Слуцкого: “Когда в магазинах появился роман Ильи Эренбурга “Буря”, мы с удивлением прочитали в нем знаменитые стихи Бориса “Кельнская яма”…

Удивление было вызвано тем, что в романе нигде не упоминалось имя Слуцкого. Было это в 1950 году, и Борис пошел к Эренбургу. Шапочное знакомство Слуцкого с Ильей Григорьевичем произошло еще перед войной, когда Эренбург приезжал в Харьков, и Борис вместе с другими молодыми поэтами читал Мэтру свои стихи.

Эренбург был потрясен. Оказалось, что стихи Бориса ему принес какой-то офицер, и Эренбург решил, что это фольклор, и включил их в свой роман. Об этом писатель поведал не только Слуцкому, но и описал всю историю в своей книге “Люди, годы, жизнь”. Помимо этого, Эренбург посвятил Слуцкому большую статью в “Литературной газете”, где сравнивал Бориса с Некрасовым. За что тут же был изрядно изруган”. (Хаит, «Присоединились к большинству…” с.66)

Но вернемся к теме откликов на стихи Цветаевой у Слуцкого. При каждом внимательном перечтении Слуцкого происходит удивительная вещь – в его произведениях открываются все новые переклички с поэзией Марины Цветаевой, причем, больше – в его поздней поэзии. Это, как видно, происходило уже на подсознательном уровне, и диалог с Цветаевой, возникнув, уже не прекращался, – звук откликался на цветаевский звук, слово будило в памяти ее слово. В одном из стихотворений, опубликованных после смерти поэта Ю.Болдыревым, особенно сильно ощущается именно эта непрерывная связь с цветаевскими текстами:

В драгоценнейшую оправу
девятнадцатого столетья
я вставляю себя и ораву
современного многопоэтья.
Поднимаю повыше небо -
устанавливаю повыше,
восстанавливаю, что повыжгли
ради славы, ради хлеба,
главным образом, ради удобства,
прежде званного просто комфортом,
и пускаю десятым сортом
то, что первым считалось сортом.
Я развешиваю портреты
Пушкина и его плеяды.
О, какими огнями согреты
их усмешек тонкие яды,
до чего их очки блистают,
как сверкают их манишки
в те часы, когда листают
эти классики наши книжки.

Все, что описал здесь Слуцкий, – это создание мощной внутренней силы поэта, которая восстанавливает разрушенные новой властью духовные связи и “ценностей незыблемую скалу” внутри пространства русской поэзии. И тут вспоминается “Рассвет на рельсах” Цветаевой, такие же “восстановительные стихи”.

Покамест день не встал

С его страстями стравленными,

Из сырости и шпал

Россию восстанавливаю…

Так, под упорством глаз

Владением беслотнейшим

Какая разлилась

Россия – в три полотнища!

Цветаевским “владением бесплотнейшим” владееет и Слуцкий. Но он восстанавливает не Россию, а русскую поэзию после большевистского погрома в ней. Оба поэта используют два главных сильных глагола – “восстанавливать” и “пускать”, “пускать” – в смысле отправить в определенное место. Цветаева отправляет по рельсам вагоны с погорельцами, ведь в новой обнищавшей России они месяцами ждали эшелонов, чтобы уехать от своих сгоревших деревень и спастись (“По сырости пущу Вагоны с погорельцами…”) И Слуцкий пишет “пускаю” – и только это одно слово способно перенести информацию из цветаевских строк (рельсы, пути, вагоны) в его стихи – и он, таким образом, ставит вагоны с большевистскими литераторами на дальние, тупиковые пути вокзала. Слуцкий освобождает поэзию от тех, кто пишет “ради славы, ради хлеба, главным образом, ради удобства, прежде званного просто комфортом…”

И у Цветаевой тоже создается новая Россия – “Без низости, без лжи…”

Поэт возвращает русской поэзии высоту (“Поднимаю повыше небо…”) и единство – целостность ее вне времени (“классики листают наши книжки”). Оба стихотворения написаны с акцентом на «Я» поэта-творца новой реальности.

В стихах Цветаевой есть даже некоторая инструкция для поэта, творящего в стихах иную реальность. ”Во всю горизонталь Россию восстанавливаю” и “По линиям, по линиям…” – так у Марины Цветаевой. Слуцкий понял и принял этот геометрический способ для работы воображения, но его направлением была не только горизонталь, но и вертикаль (Поднимаю повыше небо – устанавливаю повыше…).

Есть и еще несколько близких черт у Слуцкого с Цветаевой. Например, это их отношение к поверженному врагу. ”Марина Цветаева – всегда на стороне поверженного, ее жалость и милосердие всегда сильнее ненависти и гордости.

Когда белогвардейские войска под командованием генерала Мамонтова подходили к Москве, на 1-ю годовщину Октября, и, как многим тогда казалось, должны были покончить с большевиками, Цветаева написала стихотворение, призывающее к прощению бунтовщика Стеньки Разина, олицетворявшего собой разгулявшуюся стихию народной вольницы:

Царь и Бог! Простите малым -
Слабым – глупым – грешным – шалым,
В страшную воронку втянутым,
Обольщенным и обманутым, -

Царь и Бог! Жестокой казнию
Не казните Стеньку Разина!

(из статьи Льва Писарева “Слово в защиту поэта”)

У Слуцкого, фронтовика и политрука, автора лучших стихов о войне, есть несколько стихотворений о его особом внимании и жалости к немцам.

И дунул вальс про Голубой Дунай.
Такая у него была замашка.
Его кормили кашей целый день
И целый год бы не жалели каши,
Да только ночью отступили наши -
Такая получилась дребедень.
Мне – что?
Детей у немцев я крестил?
От их потерь – ни холодно, ни жарко!
Мне всех – не жалко!
Одного мне жалко:
Того, что на гармошке

вальс крутил.

И в этих строчках из стихов “Говорит Фома” есть ощущение сострадания к пленным:

Мне вспоминаются хмурые немцы,
печальные пленные сорок пятого года,
стоявшие – руки по швам – на допросе.
Я спрашиваю – они отвечают.

Печальные пленные, почему они вспомнились ему в этих стихах о неверии? Почему важно, что именно они, немцы теперь никому не верят? А ответ уже был раньше, у Цветаевой в ее стихах о белых и красных:

Все рядком лежат -
Не развесть межой.
Поглядеть: солдат.
Где свой, где чужой?

Белый был – красным стал:
Кровь обагрила.
Красным был – белый стал:
Смерть побелила.

- Кто ты? – белый? – не пойму! – привстань!
Аль у красных пропадал? – Ря – азань.

И справа, и слева,
И сзади, и прямо,
И красный, и белый:
- Мама!

Без воли – без гнева -
Протяжно – упрямо -
До самого неба:
- Мама!

Тут и материнская жалость к юным воинам, поверившим пропаганде, и глубокая убежденность поэта в том, что все люди равны перед Богом, и каждого ей жаль. Близки к этим стихам и другие стихи Слуцкого, но поэт идет дальше, он пишет о том, что происходит с людьми после войны:

Смолоду и сдуру -
Мучились и гибли.
Зрелость это сдула.
Годы это сшибли.

Смолоду и сослепу
Тыкались щенками.
А теперь-то? После-то?
С битыми щеками?

А теперь-то, нам-то
Гибнуть вовсе скушно.
Надо – значит, надо.
Нужно – значит, нужно.

И толчется совесть,
Словно кровь под кожей,
В зрелость или в псовость.
Как они похожи.

Это Слуцкий написал о себе и о своем поколении, о котором он мог бы сказать стихами Цветаевой:

В страшную воронку втянутым,
Обольщенным и обманутым…

Так завершается один из диалогов Слуцкого с Цветаевой.

Диалоги Слуцкого с другими поэтами – тема интереснейшая, и это еще одна грань тайнописи Слуцкого, из которой он и не делал тайны.

Слуцкий говорил в своих стихах с Мандельштамом, Блоком, Пастернаком, он постигал Уитмена, когда переводил его стихи, а после продолжал свой разговор с ним. Стихотворения-отклики, а их у Слуцкого десятки, будто “драгоценнейшая оправа” обрамляют портрет большого русского поэта, мастера поэтического диалога – Бориса Слуцкого.

Эмилия Обухова