Отец

Отец
Тамара Булевич, г. Красноярск
(рассказ)

Дмитрий Амосов – рослый красавец с копной темных, вечно косматых, непослушных волос был коренным сибиряком, потомком первых казаков – переселенцев с Дона и Поволжья. Аборигены Енисейской губернии таких называли чалдонами. Общительный и услужливый, он со всеми находил нужный разговор, был лидером у деревенских мужиков. Те липли к нему, как шмели на сахар, роились вокруг него. В будние дни, после работы в кузне, лавок не хватало. Сидели на полу, постелив под себя лоскуты старой кошмы. И расходились по домам за полночь, частенько гонимые незлобивой женой Дмитрия Людмилой.

На шумных гулянках, когда Амосов, лихо распластав ромашковые меха старенькой гармошки, еще едва успевал пройтись по аккордам, они уже торопили его, до конца застолья не давали ему никакого продыху:«Спой да спой». И он пел им раскатистым, как Тунгуска на порогах, с хрипотцой голосом одну за другой старинные казачьи песни. Были в поселке мужики и поголосистей, но все настойчиво требовали Амосова. Казаки несмело, нестройно подтягивали ему. А то просто тихо улыбались, потаенно смахивая увесистыми кулаками быструю талую слезу души.

Дома Амосов не навязывал своего главенства. Безмерно любил раскосую  красавицу Людмилу, однажды темной летней ночью выкраденную им из богатого чума. Отец девушки, уважаемый знатный оленевод Эмидак Монго, пообещал ее в жены известному в Приангарье охотнику Онкоулю Момолю. Степенный, знающий себе, своему слову цену, Монго  слушать не хотел о другом зяте. И вовсе не потому,  что Момоль давал за невесту десять оленей, десять ящиков водки и пятьдесят баргузинских соболей. Да на годовщину свадьбы обещал дарить Эмидаку каждое лето по шкуре медведя да рога сохатого в придачу. «Подумай, дочь! – уговаривал он Людмилу, – завидный жених из древнего рода желает тебя в жены. Он такой же, как мы, эвенк и сын тайги. Преданно служит ей. А как ты собираешься жить в поселке без Энин- Буга, прародительницы нашей: оленихи – мамы?»

Но к тому времени Дмитрий и Людмила уже любили друг друга и собирались пожениться. Познакомились они в Байките на слете молодых буровиков нефтеразведки, где Дима в фойе клуба пел под гитару модную песню «Главное, ребята, сердцем не стареть!»

Напротив стояла черноволосая девушка с распахнутыми, темнее ночи, глазищами,   откровенно восхищенно смотрела на симпатичного гитариста. И в какое-то мгновение Дмитрия накрыло такой ударной волной ее флюидов, что у него перехватило горло и, казалось, сердце вот-вот вырвется из груди. Он задохнулся и забыл слова песни. Смущенно извиняясь перед публикой, спешно отдал в руки виновницы его провала гитару и потянул ее к выходу.

Они бродили по звенящим солнцем улицам до вечера, рассказывая о себе самое сокровенное, потаенное и желаемое. Потом провожал Людмилу к причалу, где в назначенный час уже стояла моторка, присланная отцом Эмидаком.

Потеряв рассудок от нахлынувших, неподвластных ему чувств первой влюбленности и предстоящего расставания, Дмитрий представить себе не мог, как  дышать и вообще жить без этого лесного чуда, его и только его Людмилы. Долго не раздумывая, сел вместе с ней в лодку и уже через час на берегу Подкаменной Тунгуски предстал перед строгим взглядом ее отца. Тот  уничтожающе сердито смотрел на незваного луча*. Дмитрий вовсе не ожидал такого приема, оробел и сник. Эмидак что-то сказал пожилому лодочнику, и тот толкнул парня в сторону реки.

Влюбленные успели схватиться на прощание за руки,  и Дмитрий шепнул Людмиле, что буровая вышка – здесь, неподалеку от их стойбища, и он будет ждать ее на берегу реки у Лунной косы.

На первом же свидании Людмила сообщила ему о непреклонном решении отца породниться с Онкоулем Момолем. На середину лета намечена свадьба. О Дмитрии Эмидак слышать не хотел. Дочь наотрез отказалась подчиниться воле отца. Они горячо поссорились.

«Не позорь имя мое и рода! Я дал слово и сдержу его. Потом будешь благодарить меня за достойного мужа!»- на этом он прервал разговор, считая решенной судьбу дочери.

Спасая свою любовь, Дмитрий с Людмилой придумали, как устроить побег, понимая, что он возможен только в отсутствие на стойбище Эмидака. Тот собирался уйти на дальнее стойбище для пополнения стада дикими оленями.

- Надо не упустить такую удачу! Возьмем с друзьями отгулы и под видом рыбацкой артели подежурим у реки, ожидая счастливого часа.

Но ничего бы из их затеи не вышло, если бы выбор дочери не поддержала мать. Умный Эмидак почувствовал что-то не ладное и под всякими предлогами тянул время, оставаясь в чуме. А оно таяло и таяло, словно в небе легкое облако. Теперь оставались считанные часы до приезда жениха Онкоуля.

Мать Люды, будто бы к свадьбе, готовила дочь к другой, новой жизни. Набивались кули с постелью, шкурами и пушниной, шились новые дорогие одежды. Отец дотянул до последнего дня, до сумерек, и не ушел в тайгу, а уплыл в райцентр Байкит встречать прилетающего утром дорогого зятя Онкоуля.

Этой ночью мать проводила дочь, враз повзрослевшую, зареванную. Ее единственная кровинка, ее Людочка, стоя в лодке, долго по-птичьи – обеими руками, как крыльями, махала матери.

Дочь уплывала с любимым  все дальше и дальше от родного берега. И ее покачивающийся на серебристых волнах силуэт вскоре и вовсе исчез. Надолго. Навсегда…

Когда жена сообщила Дмитрию о третьей беременности, он, кружа Людмилу в объятиях, пел и плясал. Их счастью, казалось, не будет конца.

- Завтра же пошлю аргиш* к Эмидаку. Пусть твои отец с матерью переезжают к нам нянчить внуков. Хватит деду дуться на нас. Скоро уже третьего наследника подарим, а ему все неймется. Не молодые, чтоб одним жить.

И только утром спросил:

- А можно ли тебе, мое солнышко, рожать? Врачи и второго ребенка нам не разрешали!

На что Люда игриво ответила:

- При моей-то силушке – грех, Митя, не рожать! Не беда, что медики стращают, мол, при  моем отрицательном резус-факторе это большой риск. Дважды рожала – и ничего.

- И то, правда. Быстроногие первенцы, как кедрята на южном взгорке, подрастают час от часу. Скоро им уж по два годика. Мужики! А тебе, знаю, хочется снова насладиться материнством. Рожай, радость, рожай. И десятерых прокормлю.

Дмитрий любил своих черноглазых баркачан*. Они напоминали ему птенцов болотного черныша: с белым низом и сизым верхом. Смелых и крикливых. Не проходило и двух недель, как молодые черныши начинали летать. И эти, амосики на одно лицо, встали крепко на ножки — года не было. Только мать скажет, кто из них кто. Толю от Коли отец отличить не мог. Но папа хитрый. Быстро сообразил и Толе стал прикалывать сзади к рукаву маленькую булавочку. Люда удивлялась:

- Днем и ночью с ними, а только недавно по вечно торчащим волосикам на макушке у Коли стала их уверенно различать, а ты как-то быстро…

- Я ведь – папа, кровь подсказывает! – улыбался довольный своей смекалкой Дмитрий. Но при первой же стирке его хитрушка обнаружилась.

- Дим! Эта твоя «зарубка» чуть палец мне насквозь не проколола! Сознаешься — бить не стану, – и примирительно потрепала его косматые вихри.

Редкие часы общения с малышами для Дмитрия – самые счастливые. Он полностью отдавался на откуп их фантазиям. Сынишки- шалунишки зарывали его в песок, ставили на четвереньки и до полного изнеможения катались на отцовской спине, раскрашивали терпеливого папу под собачку, зайчика и Вини Пуха. Уже уставших, но не угомонившихся малышей Дмитрий усаживал на колени и весело читал им «Уйгурские сказки». Потом серьезно расспрашивал, кто что запомнил. Мальчишки наперебой улюлюкали. Гомон на весь дом! Но Дима слушал, подбадривал, поддакивал, будто что-то понимал в их бесконечном лепете, нежно гладил пушистые, смоляные головки.

В те годы семья Амосовых жила в глухой заимке Куюмбе. Дмитрий работал мастером  на буровой, в версте от дома, за Рыбачьим мысом. Она пикой упиралась в небосклон, нанизывая на себя и по ночам игривые звезды. В пургу и пятидесятиградусные морозы, когда и тайга-то от холода смиренно укрывалась плотным белоснежным покрывалом, Амосов до полуночи стоически что-то мастерил в кузнице. Кому-то ладил отвалившиеся от саней полозья, кому-то лыжи или кухонную утварь.

Кормилица буровая давала пропитание всем куюмбовским семьям. На ней зарабатывали на хлеб с маслом все местное мужское и женское население.

Дмитрий работать там Людмиле никогда не разрешал. Хватало дел и по дому. Подрастающие малыши требовали особого внимания и забот. Теперь уж до родов оставалось два месяца. Надо бы снова слетать в Байкит к врачу, но погоды стояли нелетные: жгучий, под пятьдесят, морозище да с северным иглистым ветерком. В таком адском холоде металл сам по себе крошился, как сталинит при ударе. Вертолетчики отсиживались дома, лишь по нескольку раз за день выбегали на крыльцо и, вглядываясь в мглистое небо, вымаливали у него милости.

В тот день радужно искрящая алмазная изморозь заполнила все воздушное пространство над тайгой и заимкой. Пробивающееся к земле блеклым, рваным блином солнце чуть светило на заснеженные  дома. И только дымящиеся печные трубы да лабиринты протоптанных в один- два следа коридоров обозначали в безбрежном снежном царстве живущих своей привычной жизнью дома северян.

Когда у Людмилы внезапно начались схватки, Дмитрий был на буровой. Соседей не дозовешься, и она, наскоро одев притихших ребят, вышла на улицу. Кружилась голова, отнималась спина, резала ножом боль внизу живота.«Неужели роды…». Потом мало что помнила. Ее с детьми догнала чья-то санная повозка и отвезла в медпункт. Повар с буровой передал фельдшерице Марии Ивановне с рук на руки теряющую сознание Людмилу с ее примороженными малолетками, а сам помчался к Амосову.

В переднем углу конторы нефтяников на сколоченной из тесаных досок тумбе стояла единственная в заимке старенькая рация, которая неплохо работала при умеренно низких температурах. Но тут радист, как ни старался, настроить ее не мог. А значит, на санитарную авиацию из Байкита рассчитывать не приходилось. Не раз в таких случаях Мария Ивановна справлялась сама. Но сегодня все складывалось против роженицы: отрицательный резус -фактор, несовместимый с отцом, кровотечение и… кома. Малыш родился чудом, измученный, обессиленный сопротивлением сильным рукам Марии Ивановны, вытянувшим его из тьмы ..

Мама Люда уже была не с ним…

Малыш на мгновение проваливался в тревожный сон, вздрагивал, жалобно всхлипывал, затихал. И снова по – щенячьи скулил и плакал. Словно опротестовывал свое насильственное появление на белый свет без мамы…

Мария Ивановна, уже вырастившая троих детей, по-матерински привязалась к незаслуженно обездоленному судьбой Андрюшке, ласково называя его «амосенком» и «крестником». Держала более месяца в стационаре, не доверяя никому заботу о нем. В свободное от приема время склонялась над кюветкой беспокойного пациента. Постоянно разговаривала с ним, готовила молочные смеси, купала в травяных настоях. Городским летчикам заказывала разных детские премудрости, которые помогали крохе набираться сил и расти.

Вскоре Андрюша по-амосовски твердо решил смириться с жизнью, остаться в этом неуютном для него мире, чтобы поближе самому рассмотреть и узнать его. Почти не плакал, а чаще искал черными, раскосыми глазенками добрую тетю в белом халате, ждал нежного прикосновения теплых рук, которым обязан своим рождением. Следил за ее передвижениями по кабинету и наверстывал упущенные блага сном. Просыпаясь голодным волчонком, аппетитно опустошал молочные бутылки. Малыш крепчал!

Отец тоже был рядом с сыном Андрюшей, оставляя старших двухлеток на попечение рано овдовевшей, бездетной сестры Сони, решившей на время оставить солнечный Сочи и помочь брату подрастить  троих сыновей. С работы Дмитрию пришлось уволиться и учиться быть детям мамой и папой.

Потомственный охотник, мастер на все руки, обеспечивал семью, так как знал тайгу, всем необходимым. Подрастающие сыновья охотно помогали отцу. Кормили сытно тайга и  Подкаменная Тунгуска. Часто всем семейством выезжали в зимовье.

Дмитрий любил тайгу особой любовью, как можно любить только женщину. Оберегал ее на своем угодье от всяких напастей, заботился, как мог, о ее обитателях. С раннего детства приучил сыновей почитать зеленую кормилицу, заклинал исполнять его лесные заповеди:

«Понапрасну – не губи! Беззащитным – не вреди!  На дармовое – не жадничай!».

Не только словами, но и поступками показывал им, как надо любить таежный мир.

Николай, Анатолий и Андрей в своей взрослой жизни, жизни без отца, часто

вспоминали, как он привез в дом маленького лосенка, названного им Валькой. Вот и сегодня у Андрея перед глазами он во всех подробностях.

«Малыш едва стоял на высоких, дрожащих и непослушных ногах. Скорее всего, он был у лосихи вторым теленком, по воле какого-то случая отбившимся от нее. Отец случайно наткнулся на лосенка и, рискуя собой, высвободил его из плена.

Вальке было меньше недели от роду. Оголодавший и слабый, он отчаянно пытался выкарабкаться на сушу. Но скользкий, трухлявый сушняк обламывался, крошился и снова тянул его в студеную талую воду распадка. Не произойди эта встреча – ему бы не жить!

В доме Валька быстро освоился, отогрелся в теплом предбаннике на старом отцовском полушубке. Напился молока с манкой, отоспался. И уже на следующий день шустро бегал по подворью, брыкался, высоко подпрыгивал и тузил забор. Полюбил тетю Соню, почему-то считая ее своей матерью. Стоило ей спуститься с крыльца, как чуткий Валька оставлял забавы, мчался к ней стрелой и всю облизывал, тыча симпатичной мордочкой ей в живот. А когда она выносила лосенку пойло – молоко с кусочками размоченного хлеба, он чуть не сшибал ее с ног, на лету хватая и засасывая края цветастого фартука. От таких «наездов» от него вскоре остались жалкие, жеваные лохмотья.

Прислонив ведро к забору, тетя Соня ногами и руками пыталась удержать ведро в стоячем положении. А Валька всякий раз, прежде чем приступить к очередной кормежке, старался поддать коленом долгожданному кормильцу и только потом окунал в него ушастую мордочку. Изредка телок высовывал ее, чтобы хлебнуть воздуха, при этом громко сопел, фыркал, мотал головой.

В такие минуты откладывались дела, и семья с восторгом наблюдала за ним. К концу трапезы Валька был от копыт до холки в молоке и крошках. Пойла хватало на всех: лобастый шустрик не по разу благодарно оббегал семейный круг, оставляя на каждом печать телячьей нежности и признательности, изрядно испачкав одежду присутствующих при этом шоу.

Тогда за сутки лосенок набирал около двух килограммов привеса.

Осенью отец навсегда разлучил с любимцем. Увез Вальку…Быстроногого, сильного, упитанного, с заметно отрастающими рожками на дальнее зимовье за Медвежью гору.

И как-то, год спустя, они повстречались на узкой, каменистой лосиной тропе. Отец узнал его издали. Но Валька остановился первым.

Задрав голову, долго смотрел на идущего навстречу человека. Чувственными, влажными, волосатыми ноздрями втягивал глубоко в себя летящий от него ветерок. В раздумье переминался с ноги на ногу, хрипло мычал, прижимаясь крупом к поросшему лишайником скальному выступу. Замирал, словно что-то сопоставляя и припоминая.

Отец остановился в десяти шагах от могучего красавца, протянул ему руку и тихо позвал: «Валька! Валька…» И тут же, вздыбив копытами известняковую пыль, лось ринулся к своему спасителю. Приблизившись вплотную, несколько раз оббежал отца, потом приосанился, мотая головой, словно хвастаясь высокими, ветвистыми рогами. И, добродушно хоркая, сопя, хукая, как в детстве, осторожно прижался к нему торсом. Стал лизать лопатистым, розовым языком отцовы руки лицо и фуфайку. В холке Валька вымахал под два метра и весил около полтонны.

Расчувствованный благодарной памятью, отец дрожащей рукой гладил доверчивую, тычущуюся в него Валькину морду. Зверь замирал от удовольствия, когда добрый человек ласково трепал его за длинные уши, теребил свисающую на грудь клином густую, шелковистую бороду, одобрительно хлопал ладошками по сильным, стройным ногам.

Так они долго и близко общались, наслаждаясь неожиданной и счастливой встречей,  понимая друг друга, разговаривая на языке идущих от сердца звуков и выразительных телодвижений.

Разошлись в разные стороны медленно, неохотно, будто, зная, что никогда уже их тропы не пересекутся…»

Дмитрий Амосов погиб в тайге не от клыков, когтей или копыт диких зверей, с которыми прожил свой век бок о бок. Его убила шальная браконьерская пуля, бездумная рука злого и ненасытного человека. Нет – нелюдя.

В ту горестную весну, навсегда разлучившую с отцом сыновей, старшие близнецы Анатолий и Николай были уже капитанами дальнего плавания. Андрей работал в нефтеразведке бурильщиком.

Сыновья помнят и любят отца по-прежнему нежно, как в далекие годы своего взросления.

*Луча – в переводе с эвенкийского – русский,
*Аргиш- перекочевка, с эвенкийского.
*Баркачан – медвежонок, с эвенкийского

Для «ВЭ» из России