Михаил Шапиро: неоконченный портрет

Михаил Шапиро: неоконченный портрет

Одно из определений художника могло бы, наверное, звучать так: «умеющий видеть мир своими глазами и умеющий это увиденное по-своему передать».

Фраза подходит не только к живописцам, хотя к ним – особенно. Ведь художник, взяв в руки кисть, отображает мир, даже если пишет портрет или выводит некую абстрактную спираль, передавая собственное душевное состояние.

Вот и я тоже захотел написать портрет художника, чье творчество люблю – Михаила Шапиро. Но сразу тревожные вопросы – куда без них, если думаешь об искусстве?! Как передать в портрете личность: характер, лицо, душу? Ведь нет у меня ни загрунтованного холста, ни красок с поэтическими названиями – сурьма, аквамарин, берлинская лазурь…

Но химия и в нашем деле есть. Например, говоря о детстве моего героя, я бы «положил на холст» такой эпизод – дождь, размытая дорога, рыжая грязь из-под колес, солдаты в маленьких грузовичках с зелеными бортами – «полуторках», отправляющиеся на фронт, бросают беженцам куски сахара. Один кусок, обернутый в серую тряпку, достался и ему. И он помнит и сегодня вкус того сахара 1941-го года. А как одурманивающе-пряны были соленые огурцы в эвакуации! Их держали в специальных кадушках.

К вкусовым впечатлениям добавлялись первые зрительные: светло-голубое небо, казахстанская степь с васильками, пасущиеся кони. Пробуждение весны. И вдруг полыхнуло, как ярким слепящим лучом, – «похоронка» на отца, погибшего смертью храбрых под городом Витебском.

Кажется, это был уже 1948-й год, когда Михаил Шапиро пришел с другом в изокружок при Доме пионеров города Новозыбков. Была зима. Во всяком случае, сидели в зимней одежде, и пар шел изо рта. Педагог – Петр Акимович Чернышевский поставил натюрморт – бочонок на стуле. Память сохранила, как выглядел тот бочок, и добрые, обнадеживающие слова учителя – известного в городе художника, заслуженного деятеля искусств РСФСР. Позже была еще одна изостудия – при Дворце культуры железнодорожников города Гомеля. Там уже другой педагог – Борис Федорович Звенигородский – просто взялся за подготовку талантливого ученика в художественный вуз.

Скульптор Вера Мухина – создательница двухфигурного колосса под названием «Рабочий и колхозница» – дала название одному из лучших в СССР учебных заведений по подготовке художников – до революции носившего имя барона Штиглица. Ленинградское высшее художественно-промышленное училище, «Мухинка», «Муха» – это даже не глава в его жизни, а целый раздел. В 1956 году Михаил Шапиро, успешно сдав экзамены по рисунку, живописи и композиции, был принят на факультет «Художественная обработка дерева». Это значит, мухинские мэтры увидели его в качестве проектировщика новых образцов советской мебели – стульев с яркой клеенчатой обивкой, раскладных диван-кроватей, шкафов, сверкающих лаком. Факультет прикладной, для специалиста в этой области нужны знания и в начертательной геометрии, и в сопромате. А это ему было совсем неинтересно. К тому же, открыл он неожиданно для себя новые жизненные краски под названием – «джаз».

Василий Иванович – так звали руководителя джаз-оркестра при «Мухинке»- был похож на тромбониста из фильма «Веселые ребята»: прическа «полу-бокс», огонь в глазах и джазовая синкопа во всем, даже в походке. Желающих Василий Иванович обучал игре на музыкальных инструментах. Миша выбрал кларнет и саксофон. Через несколько месяцев чуть ли не круглосуточных репетиций у него «пошел» красивый звук, и в культовой вещи 50-х годов под названием «Поезд на Чаттанугу» из кинофильма «Серенада Солнечной долины» Михаил раскачивал из стороны в стороны  роскошным золотистым саксофоном под ликующий рев танцплощадки: «пдабу-даб-даб-паа-паа-парабу-дабу-дабу-чучу».

Всем оркестрантам пошили шикарные голубые костюмы: пиджак «с плечами», брюки «дудочки», оранжевый «кис-кис». А потом вот такой смысловой ряд: белые ночи, танцевальные вечера в ленинградских институтах, репетиции, несданная сессия, отчисление, повестка в военкомат, понтонная рота в железнодорожных войсках и строевая песня «Мы- понтонеры» – это вам не фиолетовые блюзы и голубые рапсодии, не «пдабу-даб».

В армии клубный художник-оформитель рисовал не только профиль Ленина для доски почета, но и стал писать этюды, устроил собственную выставку.

Потом пришлось восстанавливаться в «Мухинке» и окончить художественный институт уже без джаза (дизайнерский факультет, отделение «Металла»).

Промоем кисти и приблизим к свету портрет: нет еще ни курчавой, в серебре бороды, ни ореола седых волос, как сегодня. Но глаза те же – внимательные, чуть озорные, смотрят на мир с интересом.

Михаилу Шапиро довелось быть в самой гуще советского художественного андеграунда. И был он не только зрителем, но и реальным участником этого движения. Движения за право художника на собственное мироощущение. А началось все с Новосибирска, с распределения в Специальное Художественно-конструкторское бюро (СХКБ) при министерстве электротехники СССР. На одной из картин того периода Михаил изобразил дом в Новосибирске, где он жил, в районе «Сибмаша» и «босховские» страсти его обитателей в каждом окне: грязная похоть, безумства на почве алкоголизма, самоубийства. Но были и светлые стороны новосибирской жизни. Одна из них – знакомство с директором Дома ученых а Академгородке – Владимиром Ивановичем Немировским.

Середина 60-х годов – легендарное время. В картинной галерее Дома ученых проходили выставки работ Р. Фалька, П. Филонова, Э. Неизвестного, Н. Грицюка, читала доклады об абстрактной живописи профессор-генетик Раиса Берг, грозился «в пику Москве» приехать сам Пабло Пикассо, а гонимый Эрнст Неизвестный обсуждал с В. Немировским свой проект Монумента научной мысли, который они собирались поставить на площади перед Домом ученых. Сюда Михаил Ромм привозил на премьерный показ свой фильм «9 дней одного года», здесь прошел легендарный фестиваль бардовской песни с первым и последним публичным выступлением А. Галича. И эпицентром всех этих взрывающих культурную жизнь Новосибирска событий был Владимир Иванович Немировский. Он  и ввел Михаила Шапиро в круг московских художников, познакомив его в 1971 году с Эрнстом Неизвестным, Михаилом Кулаковым, Анатолием Зверевым, коллекционером живописи и фотографом Женей Нутовичем и многими другими.

То, как произошло знакомство со Зверевым, достойно отдельной вставной новеллы – уж больно личность красочная, да и слава у него сейчас всемирная!

В тот год в Москве Михаил был в командировке – их бюро оформляло головной павильон международной выставки в Сокольниках «Электротехника-72». В мастерскую Эрнста Неизвестного пришел Зверев – как всегда взлохмаченный, в руке авоська – сумка такая сетчатая, а в ней бутылка водки. Он так всегда ходил по Москве  – причуда гения!

-А пошли ко мне в гости!- предложил Зверев, когда все стали расходиться. Человек пять, в том числе и Михаил, согласились. По дороге было куплено несметное количество яиц, репчатого лука, ну, и водки, конечно.

-Когда после долгого блуждания наконец добрались до квартиры Зверева, он сказал, что его матери дома нет – она на дежурстве,- вспоминает Михаил.- По тому, как он это сказал, было понятно, что матери он боялся. Нам Анатолий предложил проходить в комнату и посмотреть на холсты, которые были выложены на спинку дивана. На тех картинах светился под лучами солнца лес, деревья – его гениальные работы, написанные во время, когда он находился на излечении в наркологическом диспансере. Пока мы смотрели картины, Зверев приготовил яичницу из 50 яиц, в которой было 50 чищеных луковиц целиком. Сковородка, где это было все зажарено, занимала чуть ли не всю плиту. Посидели, выпили. Потом он нас всех проводил до автобуса, а сам остался: одинокая, пошатывающаяся фигурка, как будто одна в целом мире.

В 1974 году Михаил с другом – Борей Миньковским – решили уехать из Новосибирска в Москву, в самый эпицентр борьбы за новый стиль. Приехали 10 сентября, а 15-го, возле метро Беляево, должна была состояться выставка московских художников, не приемлющих метод социалистического реализма. Конечно, пошли туда. И попали в историю. Потому что сегодня всякий, кто хоть мало-мальски  интересуется художественной жизнью России в 20 веке, знает про ту выставку, названную «Бульдозерной». Передаю слово свидетелю – Михаилу Шапиро:

-Представьте себе поле, на которое съехались художники во главе с организатором той выставки Оскаром Рабиным. Середина сентября. Серенький, дождливый день. Художники все равно распаковывают картины. Тут же зрители – дипломаты, зарубежные журналисты, знакомые и друзья художников. В отдалении «дежурят» люди в плащах – «из органов». И вдруг на поле приезжают несколько грузовиков с саженцами. Из грузовиков вываливаются пьяные бабы в спецовках и начинают материть художников: «сволочи, мазилы, мать-перемать, уходите, не мешайте лесопосадке». Сначала – смешки. Никто не расходится. Публика гуляет меж картин. И тут в поле выходит каре бульдозеров – и на картины. Оскар Рабин – человек уже тогда совсем немолодой – вцепился в плуг движущегося бульдозера. Его сын – Саша – тоже художник пронзительно кричит: «Папа, папа! Отойди, они тебя раздавят!» Люди в плащах все крушат, кидают в грузовики картины, арестовывают художников, западные журналисты это снимают. И – заключительный аккорд – машины-поливалки, которые отогнали всех к метро Беляево. Некоторым художникам – участникам той выставки власти сначала дали по 15 суток ареста, но когда, на следующий день, весь мир только и говорил об этом, и ведущие газеты мира вышли с шапками «Разгон выставки в Москве. Бульдозеры против художников», – всех отпустили.

И постепенно началась либерализация. Через две недели в парке «Измайлово» была устроена выставка, которая длилась аж шесть часов! Кто-то говорил, что тогда вблизи парка стояли танки – неужели думали руководители, что начнут свергать Советскую власть, насмотревшись картин? Потом была выставка на ВДНХ в павильоне «Пчеловодство». Дальше-больше.

Но вернемся к портрету моего героя и участника тех баталий – Михаила Шапиро. Вскоре он стал московским художником, членом секции живописи при горкоме графиков. Та группа свободолюбивых художников размещалась по адресу: Малая Грузинская. 28. Эта была даже не творческая группировка, а что-то вроде профсоюза – платишь рубль в месяц, и тебя не привлекают за тунеядство, дают работать, а иногда и выставляться. Сохранилась фотография, где все они, художники новой плеяды, и Миша среди них – какие одухотворенные, светлые лица!

Прошло несколько лет. М.Шапиро обрел в Москве имя. Первую славу принесли ему физики. Портреты академиков И.Е. Тамма, А.М. Прохорова, Л.А. Арцимовича, И.М. Франка, А.Д. Сахарова, М.А. Леонтовича.

С Сахаровым он познакомился во время работы над портретом Тамма – старшего друга и учителя Андрея Дмитриевича. Портрет, тогда уже покойного академика Тамма, заказал Физический институт Академии наук им. Лебедева (ФИАН). Делать его пришлось по фотографиям, так что мнения людей, знавших физика, были очень важны.

- Это был 1979-й год. Разгар травли Сахарова, перед самой его ссылкой в Горький, – рассказывает Михаил.- В том Физическом институте ему разрешали работать раз в неделю – по вторникам, об это гласила и надпись на дверях его кабинета. Я привез показать неоконченный портрет. Пришли Сахаров, академик Гинзбург, еще несколько человек. Андрей Дмитриевич показался мне очень спокойным, даже стеснительным. Он сделал вежливое замечание по поводу губ на портрете, сказал, что они жестковаты. Потом мы виделись еще несколько раз, когда он уже вернулся в Москву. Я бывал на семинарах, которые он вел, делал на них зарисовки. В результате родился портрет Нобелевского лауреата, академика А. Д. Сахарова, который я называю «От тьмы к свету».

Из этой серии портретов хотелось бы назвать еще один – академика М.А. Леонтовича. Этот благородный поворот головы, платиновая седина, длинные, пианистические пальцы с сигаретой, взгляд сквозь очки – в будущее. Вот он – один из «Дон-Кихотов XX века», о которых сказал в свое время Б. Окуджава: «Совесть, Благородство и Достоинство – вот оно святое наше воинство. Протяни ему свою ладонь. За него не страшно и в огонь».

Я думаю, будет приятным сюрпризом и для самого художника узнать, что его портрет помещен на обложку книги о знаменитом физике, вышедшей в 2005 году. Книга называется «Естественен, как сама Природа» и посвящена памяти академика Леонтовича, с чьим именем связано одно из важнейших направлений современной физики – управляемый термоядерный синтез. Он также был автором ряда открытий в области радиофизики и физики плазмы.

Но были и Лирики, а не только Физики. Были портреты Д.Д.Шостаковича, Ирины Родниной, Майи Плисецкой. Великая балерина представлена в образе «Айседоры» в постановке Мориса Бежара. Плисецкая сказала, что забежит к художнику минут на десять, чтобы посмотреть портрет, а пробыла полтора часа, и портрет ей очень понравился. Сегодня он в государственном хранилище, в Санкт-Петербургском музее театрального искусства.

Любой портрет – он из мазков, штрихов, в общем, из деталей. Также и портрет моего героя. В 1990 году он иммигрировал в Канаду. После нескольких лет жизни в Торонто обосновался в Монреале. Здесь творчество его получило новый импульс. Работает, выставляется. У него много планов. От реализма к абстракции. К изведанью Вечного. Или вот новый триптих – Шагал, Малевич, Кандинский в антураже их собственных художественных восприятий. Сочная, яркая, оригинальная работа.

Сейчас у Михаила Шапиро время промежуточных итогов. Юбилей располагает к этому. Уверен, что каждый увидит что-то свое в его работах, у каждого они затронут какие-то свои душевные струны. Я же оставляю свой портрет неоконченным, потому что и жизнь продолжается, и много еще идей и планов у замечательного художника Михаила Шапиро.
Борис НЕПЛОХ

«Монреаль-Торонто»