Вот и умер один из последних Поэтов
На Парнасе российском почти нет жильцов,
У Эвтерпы все меньше влюбленных  певцов,
Каллиопа давно не рождает эстетов

Какофония, скрипы – лихие стихи;
Аллегорий, метафор – ряд не приятен,
Но за гробом пойду я и тих, и опрятен
Буду Бога просить отпустить Вам грехи…

Вознесенский – эпоху с собой Вы забрали
Я б хотел в ней пожить, но, увы, не успел
Что ж, зажженный когда-то, костер догорел…
Все ль обиды свои Вы сквитали…

Александр Френкель

Вездеход ГАЗ-66, ведомый Александром Сергеевым, иной раз так подбрасывал на ухабах, что вязаные шапки сами собой срывались с наших голов и парашютами зависали в салоне. Николай, младший из братьев Сергеевых, сидя на некоем подобии флотского рундука, невозмутимо водворял на место свой головной убор и продолжал рассказ о рыболовном траулере «Пирита», на котором он плавал в Атлантике.

Николаю довелось ходить мористее своих старших братьев. Получив в училище специальность рулевого-моториста, он прошёл на реке Белой хорошую трудовую практику. Затем служил главстаршиной на морском тральщике, бывал в дальних заграничных походах. А выйдя на гражданку, бросил якорь  на Балтике, поступив в  рыбопромышленное производственное объединение «Океан». Он сделал три рейса в Атлантику и один в Северное море.

- Плавал я на среднем рыболовном траулере гидроакустиком, которого считают правой рукой капитана, -  говорит Николай, – у нас на флоте шутят: есть рыба – капитан молодец, нет рыбы – гидроакустик виноват. Но мы план брали, винить меня экипажу не приходилось,

Вернувшись из океанских просторов, Николай вновь стал служить родной реке, поступив радиомехаником в Бельский технический участок пути.

Мы ехали ухабистой осенней дорогой на озеро Узедь, что километрах в 130 от Уфы, где все лето живут и отдыхают Сергеевы-старшие, основатели известной династии речников. В семье Сергеевых девять взрослых детей, трое из которых плавают на Белой капитанами речных судов. Организатором этой загородной поездки, как всегда, выступил брат Николая Александр, заядлый рыбак и поклонник природы. «Лучше летом у костра, чем зимой на солнце» – любимая его поговорка. «У меня летом все визиты-приёмы по воскресеньям отменяются», – категорично заявляет Александр. Однажды он даже на свадьбу близкого человека не пошел, чтобы не сорвать намеченную рыбалку. Саша – человек неуемный, энергии в нём – через край. В пароходстве «Волготанкере» он свое отработал, несколько навигаций отплавал на пассажирских судах. Белую и Каму  знает «от»  и «до».  Но вот уже более десяти лет – за рулем. Водил автобус, теперь работает на заводской машине.

…При всем мастерстве водителя машина меж тем шла тяжело, натужно преодолевая затяжной подъем. В боковое окно виднелись комбайны, машины с зерном, буксируемые с поля тракторами – нелегко давался хлеб прошлогодней страды.

Озеро Узедь, скорее всего старица Белой, причудливой неширокой лентой тянется километров на пятнадцать. Высоки и крепки его берега, одетые нарядной зеленью – вязами, липой, калиной.

Наш вездеход остановился у тёмной, еще непросохшей от дождей калитки. Под колеса тотчас с веселым лаем подкатили две маленькиe желтыe собачки. Сергей Иванович вышел встретить сыновей. Одет он был, несмотря на разгулявшийся сентябрьский день, в стеганую куртку и шапку, обут в валенки с калошами. Судя по всему, только что выезжал в лодке на Узедь проверять рачевни.

-   Пожалуйте   в   хижину   дяди Сережи, – сказал   хозяин, весело   глянув   из-под   густых   нависающих   бровей,   при   этом он   указал   на   старый,   крытый   почерневшей   соломой   дом, в котором,   как оказалось,  жил  еще его отец.

Некогда здесь, у озера, стояло село Новоникольское. Да постепенно жители разъехались, кто куда. Осталось лишь несколько домов, в которых летом обитают дачники. Сергей Иванович свято хранит огонь родного очага, перебираясь в летнее время на Узедь. Рыбачит, копается в огороде. По-своему рада такой перемене неугомонная, подвижная Клавдия Николаевна: «В городе мне вроде воздуха не хватает, сколько запахов разных, а здесь дышится вольно, легко». И если уж вы окажетесь в этом гостеприимном доме – непременно отведаете пирогов с калиной, печь которые хозяйка большая мастерица.

В нескольких десятках шагов от «хижины дяди Сережи» на береговом крутосклоне растут два высоких раскидистых тополя, к ним прислонён столик, тут же устроена тренога для костра. Всякий, кто приезжает к озеру, может устроить здесь привал, сварить обед.

Озеро одарило нас окунями, и Саша, не передоверив это дело  Клавдии Николаевне, сварил под тополями ароматную, с дымком, уху.

В домике на Узеди я почувствовал простую и доброжелательную атмосферу этой семьи.

- Отец,   что   это  у   нас   петух   себя   тихо   ведёт? -    осведомились   по   приезде   сыновья. (А  такого   драчливого   петуха, как у Сергеевых, – поискать, без палки во двор не войдешь).

- Сегодня   наш   петушок   на   больничном, и   он порой линяет,  -  пояснил   с   улыбкой   Сергей   Иванович.

Шутка-прибаутка у него всегда готова слететь с языка. Под стать ему и Клавдия Николаевна. Обратив внимание на длинные, не в меру отросшие волосы Николая, она пригрозила по-матерински: «Смотри, подпалю».

Саша, конечно, увлек всех на окрестные озера попытать рыбацкого счастья. Но сколько бы мы ни забрасывали сеть, попадалась одна мелочь. Несколько ведер отливающих золотом карасей-пятачков тут же были возвращены назад в озерную «казну».

- Что   ж,   ребята, – заключил   Александр. – Карасёвые баталии придется  оставить.

А вечером, когда мы с ним спустились к песчаному берегу озера, Саша поделился своим сокровенным:

- Вот я  проехал  от Красноярска до Ужгорода, но нигде такой  воды,  как  в  Узеди,   не встречал. До  чего  она у нас мягкая, посуду вымоешь – скрипит.

Мы с ним молча постояли над озером, прислушиваясь к ласковому шёпоту волн, потом стали взбираться по крутояру наверх. Пора было возвращаться в город.

Притихшие при появлении монаха студенты от такой картины громко прыснули, но спокойный взгляд выцветших голубых глаз из-под седых бровей, брошенный на них, казалось бы, мельком, вернул в купе строгую тишину.

Скорее всего, так бы и ехали, но непоседливость молодости взяла свое, и парни, поглядывая на задремавшего монаха, развернули мятый журнал и, вооружившись авторучками, начали разгадывать кроссворд. А расправившись с ним, принялись вслух, потихоньку зачитывать друг для друга гороскопы, делая вид, что во все это верят, корча друг другу рожицы отчаяния или радости от предстоящих побед и крушений.

“Ничего не сбудется!” – от громкого голоса все дернулись и повернулись к монаху, он открыл глаза, обвел взглядом присутствовавших, и, как бы утверждая сказанное, пристукнул по полу посохом. Парни растерянно заулыбались, а тетка быстро облизала пересохшие губы и убрала со стола руки. “Ничего не сбудется, – строго повторил монах, – в России время десятками меряется!” “И давно?” – прерывая возникшую паузу, насмешливо спросил рыжий вихрастый парень, сворачивая журнал в трубочку и постукивая им себя по коленке. “С 1918-го года, как Царя с семьей и слугами убили,” – спокойно ответил монах. “И что – Вселенная сбилась со счета?” – снова спросил рыжий. “Вселенная не сбилась, а вот Россия под проклятье попала! Десятками время меряется с той поры.” “А кто контролирует счет?” – начал было рыжий, но тетка вдруг громко цыкнула на него: “А ну-ка, прикуси язык, малый, думай, с кем говоришь-то!” “Бог контролирует! – вновь спокойно ответил монах, – все у Него в руке, все ведает и все знает.”

На какое-то время в купе снова воцарилась тишина, монах отвернулся к темному окну и, казалось, совсем перестал интересоваться происходящим, глаза его были полуприкрыты, поза расслаблена и только сухие тонкие пальцы, сжимавшие посох, время от времени трепетно вздрагивали и вновь застывали в восковой неподвижности.

Тетка осторожно задвигалась и, немного посопев, осторожно спросила: “Батюшка, а может, чайку попьете? Я бы принесла, или вон хлопцы сходют, а у меня пирог с рыбой – не обидьте, батюшка, не откажите!” Монах открыл глаза: “Вот ведь послал Господь,” – устало проговорил он, приставляя посох к окну, и уже более радушно посмотрел на тетку: “Ну, давай, матушка, организовывай нам всем чай с пирогом твоим рыбным”

“Матушку” как ветром подхватило, она, деловито осмотрев ребят, лихо распределила обязанности – кому за чаем, кто достает с верхней полки сумку в синюю полоску, в которой ехал пирог, кто ищет нож, сама же все принимала и аккуратно расставляла на столе, заботливо все протерев и обиходив. Монах, дождавшись, когда все смиренно усядутся, прикрыл глаза и громко произнес: “Господи Иисусе Христе, благослови и освяти эту пищу, что дал Ты нам на сей день, да пойдет она нам во здравие, а Тебе во Славу! Аминь!” Открыв глаза, он требовательно оглядел сидящих у стола и глухо стукнул посохом. “Аминь,” – согласно кивнув, сказала тетка. “Аминь,” – сдерживая улыбки, приглушенно повторили студенты.

Монах, осторожно отхлебнув горячий чай, отставил стакан и развернулся всем телом к рыжему студенту: “Так ты зачем себя раком ругаешь?” – он вопросительно поднял голову, выставив вперед подбородок.

- Да я не ругал, – растерянно ответил студент.

- Ты сказал, – монах сделал ударение на слове “сказал”, – что ты – рак.

- Так это по гороскопу, – рыжий скосил глаза в сторону и приподнял плечи, – по звездам.

- Это ж за кого ты себя почитаешь? За какие такие твои благодеяния на небе тебе звезды имя дали?

- Да Вы не понимаете, ну, это не всерьез, если честно, так развлекались.

- Нет в духовном мире такого развлечения – “раком” себя в шутку называть. Для них сказал – значит, опутал себя словами уст своих! Самопроклятье это! И пока не разрушишь – будет действовать! И сколько же ты себе дней жизни отмерил при таком раскладе?!

- Да вы не понимаете, – снова начал было студент, но монах уже строго стукнул посохом!

- Это ты, малец, не понимаешь, не ведаешь, что творишь! Живешь на проклятой земле, себя проклинаешь, даешь дьяволу место, жизнь, что Бог тебе дал, псу под хвост кидаешь!!! – голос его звучал почти грозно.

Тетка растерянно засуетилась: “Да, прости ты его, батюшка, кто его учил-то?! Дите неразумное, вот и лепит, что ни попадя. Ты не сердись, ты научи его, может, и выправится, ведь вот ты-то нам случаем попался, а где вы все – кто знает, что Бог заповедал? Где же им вас искать? Из храмов их часто сгоняют – не по чину одеты, или не стрижены, в школах таких наук нет, где же им знать-то, что можно, а что нельзя?”

Монах удивленно строго перевел взгляд на тетку и даже приподнял свой посох, но вдруг осел и, перекрестившись, тихо сказал: “Твоя воля, Господи, дай послужить люди твоя.” Он отложил от себя кусок пирога, отставил чай и негромко начал: “Было это давно – в одна тысяча шестьсот тринадцатом году пришли к Марфе Романовой люди божьи и люди трудящиеся просить ее сына Михаила Романова на Царство. Царя тогда на Руси еще не было, была смута, тьма, разорение, вот и постановил Бог быть Царю на Руси, так как особое помазание силы Духа можно только наложить на Царя, Священника или Пророка. Марфа не соглашалась, так как сын ее был еще молод, 16 лет ему было в ту пору. Но плакали и просили ее шесть часов и сказали, что если не согласится она, падет Россия, погрязнет, и согласилась.”

- А что, другого нельзя было назначить, если Марфа своего не соглашалась… – закончить рыжий не успел, тетка отпустила ему звонкий подзатыльник.

- Нельзя было, – монах отрицательно покачал головой, – другого Бог не помазал бы на Царство!

Тогда ведь от Пророков не было сокрытого, чистые были люди, знали четко, кому кем быть! Людей “раками” не ругали, Бога боялись. И вот согласилась Марфа, и был помазан на Царство Михаил Романов – первый русский Царь! Благословлен он был Иконой Феодоровской Божией матери, и записали об этом в утвержденной грамоте Великого Всероссийского Собора в Москве Церковного и Земского, да еще и приложили такие слова: “и кто же пойдет против сего Соборного постановления, Царь ли, Патриарх ли, и всяк человек, да проклянется таковой в сем веке и в будущем, отлучен бо будет он от Святой Троицы, не буди на нем благословения от ныне и до века. И вот это проклятье и пало на Русь в 1918 году, когда Царя-батюшку с супругой и детками, а также с челядью убили. И время пошло десятилетиями проклятье мерить! От рода в род стало передаваться до поры.

- А как же нам, батюшка? – тетка вопросительно развела руками, – когда же оно кончится?

- Паша Саровская, блаженная Христа ради, жила в ту пору в монастыре, когда приехал Царь Николай II с супругой Александрой Федоровной, принимала она их у себя, посадила прямо на пол и открыла тогда им, что будет предан он своим народом через 15 лет, это же в девятьсот третьем было, вот и считай, стало быть – в тысяча девятьсот восемнадцатом, верно? Вот и чтобы дочерей замуж не отдавал, и что сын, которого он ждет, родится, но он ему не обрадуется.

Царица тогда была сильно опечалена и не хотела принять сего пророчества, но подала ей Паша кусок красной материи и сказала: “Когда родится, сошьешь ему штанишки.” И родился царевич с болезнью крови. А еще сказала Паша Царю-батюшке, что будет он убит со всею семьей, и что за каждого убитого члена его семьи Бог положит десять лет проклятья на Русскую землю, сколько их всего было? – монах вопросительно обвел глазами слушающих и сам себе ответил: “Семь! Вот семьдесят лет – вынь да положь дьяволу гулять по земле русской. А за каждого слугу убитого Бог будет каждые десять лет приходить с проверкой – покаялся ли русский народ за то, что убили помазанника Божия? Это еще сорок лет! Вот и посчитай, милый, – он ласково поглядел на рыжего парня, – на проклятой земле живешь, не каешься, да еще сам на себя ересь вешаешь. Эх, кому ж тут выжить… – он сокрушенно покачал головой.

- Я их не убивал, – парень решительно мотнул головой, – почему я должен каяться?

- Ну, дед твой или прадед, а может, и не сам убивал, но радовался, что Царя теперь над ним нет, свобода: “Землю – крестьянам, заводы – рабочим, власть – пролетариату” И что получили?!!! А проклятье на роды упало, вот и нужно покаяние, без него проклятье не отступит.

- Батюшка, благослови покаяться научи! – вдруг требовательно сказала тетка, – мочи нет, как все плохо, умаялась биться одна, муж умер рано, вроде и здоровый был, дети все не устроены, еле сводим концы с концами, тяжело без благословения, помоги, батюшка, раз Господь тебя к нам послал.

Монах помолчал, как бы прислушиваясь к себе, и, властно подняв посох, опустил его на пол и сказал: “Все готовы?! Коль все готовы разрушить стены проклятья в жизнях своих, я помолюсь, вы повторите все слово в слово, скажите “Аминь”, и разобьет мой посох цепь родовых проклятий, свободны будете и заживете, осветит вас Господь и, когда придет в следующий раз на землю Бог с инспекцией, найдет вас среди успевших покаяться, и благословит здоровьем и богатством и детей ваших, и потомков ваших до тысячи родов.”

Все склонили головы, и заговорил монах: “Отче Сущий, во имя Иисуса Христа прости нам беззакония наши…”

Мерно постукивали колеса вагона, в темноте ночи мчался поезд, в котором одно купе было освещено необычным светом покаянной молитвы. Властно и ровно говорил монах, шумно дыша от волнения, повторяла за ним слова тетка, почтенно и серьезно, в один голос вторили ему парни, следуя за молитвой, и рвались цепочки грехов человеческих, высвобождая судьбы от черного проклятья былых лет убийства Царской семьи.

Для «ВЭ» Татьяна Лауринайтене

03.01.2010 год

Россия, Санкт-Петербург

- Красота! – выдохнул Август.

Он сидел на берегу в одних плавках, рядом на песке сушился скафандр, чуть дальше лежали мольберт и сумка с красками. Двойная звезда АМ100108369 медленно поднималась из океана.

- Тебе правда нравится? – спросил робот цивилизации циркулей.

- Еще бы, ради этого восхода я пересек пол-Галактики.

- А мне все равно, – сказал робот. – Что восход, что закат… Ты, наверное, тоже художник?

- Художник, – кивнул Август. – А почему «тоже»?

Они встретились полчаса назад, когда Август выбрался на берег. Его звездолет был расплющен и затянут черной дырой, вопреки всем астрономическим законам оказавшейся на орбите планеты. Маленькая – размером с теннисный мячик – она за пару минут сделала свое черное дело. Август чудом успел выпрыгнуть за борт, прихватив реактивный ранец и принадлежности художника. Упал в океан, более часа добирался до берега. Робот цивилизации циркулей помог ему снять скафандр и накормил плодами пьяного дерева, что росло среди руин неподалеку.

- Здесь все художники… – ответил робот. – Были.

- Что значит «были»? – Август покосился на руины. – Цивилизация художников?

- Цивилизации здесь нет. И животных нет. Только пьяное дерево; говорят, его плоды веселят душу.

- Кто говорит?

- Художники.

Август озадачено почесал затылок.

- И откуда они взялись?

- Прилетели, как и ты, – сказал робот. – Двойная звезда АМ100108369 очень красива. Со всей Галактики прилетают сюда, чтобы рисовать восходы и закаты. Черная дыра на орбите планеты погубила много звездолетов. И все художники выплыли на этот берег – на планете только один остров.

Август вскочил на ноги.

- Где они?

- Кто?

- Художники со всей Галактики.

Робот указал на развалины.

- Я похоронил их за картинной галереей. Хочешь взглянуть?

- Что? Они погибли?

- Умерли.

- Как?

- От старости.

- Все?

- Конечно. Последний – сто восемьдесят три года назад. Галактика слишком велика, чтобы сюда прилетали чаще.

Август опустился на песок.

- Ты хочешь сказать, что в ближайшие два столетия на эту планету никто не прилетит?

- Да, вероятность появления нового художника раньше этого срока мала. Обычно приходится ждать много дольше.

- А ты… – у Августа перехватило дыхание, – ты сам-то здесь давно?

- Сорок тысяч лет, – ответил робот. – Я заряжаюсь энергией АМ100108369 и могу существовать практически вечно. За это время сюда попало тридцать семь художников с разных планет. Я не в счет. У циркулей не бывает художников. Что восход, что закат… мне все равно. Я прилетел зарядить аккумулятор.

- И что здесь делают… художники?

- Рисуют. Выкладывают мозаику. Плетут кружева. Кто руками, кто хвостом. Восход, закат… Один построил картинную галерею, – робот снова указал на развалины. – Давно, три тысячи лет назад. Там я храню картины. Многие выцвели, но некоторые сохранились. Хочешь взглянуть?

- Позже.

- В любое время, пожалуйста, – сказал робот. – Они знали, что кто-нибудь еще прилетит. И рисовали для них… для тебя. И ты рисуй. Для тех, кто прилетит после… Восход, закат… Жаль, что мне все равно…

Двойная звезда АМ100108369 оторвалась от линии горизонта и плавно пошла вверх. Огромные огненные зайчики плясали на воде. Август смотрел, не в силах отвести взгляд, смотрел до рези в глазах – по его щекам текли слезы.

- Красота, – повторил он.

- Восход, закат… – повторил робот.

М. Цветаева
26.09.1892г. – август 1941г.

ВЕЛИКОЙ

По зову сердца, в плену у ностальгии
Рвалась её душа – в Россию!
Предательство друзей, надлом судьбы,
Отчаянье, предчувствие беды.
Не вынесла душа, сломалась
Мгновение и жизнь оборвалась.

Петля! О нет! То был венок терновый;
Земные разорвав оковы,
Она шагнула в вечность – звонят колокола!
Там нет утрат, предательства забвения.
Там! Тайну чуда – возрожденья
Она от бога приняла.

Забвенья нет, кто избран Богом,
Одно лишь время по своим законам
Произнесет свой справедливый вердикт:
«Великое навечно – забвению не подлежит!»

Чужие берега. Под рокот океана
Торжественно звучит поэзия твоя,
Как музыка старинного органа
И память о тебе светла.

«Тебе через сто лет» – пророчески ты предсказала.
«Небытиё условность» – ты верила и утешала.
Сегодня ты жива! В лучистом ореоле играет «золото твоих волос».
И слышен голос твой средь шелеста родных берез.

Иконописные твои глаза.
В них колдовство и тайна волшебства.
В поэзии: молитва и мольба, смиренье и протест,
Раскаянье и бунт – Судьбы жестокой крест.

Осталась жить ты на Земле:
В рябине красной, в утренней росе,
В златых колосьях, в васильках
И в ярком отблеске костра на дальних берегах.

На небе вспыхнула звезда!
Она горит и светит в честь тебя.
Ты на Земле оставила свой звездный след.
Поэзией твоей серебряный украшен ВЕК.

Г. Ярославская

Борис Слуцкий родился не в Харькове, но, в действительности, считал Харьков своей родиной – во всех смыслах: местом, где он рос, нашел самых близких друзей, где он любил и где становился и стал поэтом. И если бы по примеру Петра Вайля, автора книги “Гений места”, попробовать написать о Харькове в этом ракурсе, то гением этого места (мiста) можно было бы назвать Бориса Слуцкого.

Он действительно  сделал доброе дело тем, что жил в Харькове.  Вошел в   харьковскую духовную жизнь, навсегда влился в эгрегор города. Есть выражение, которое стало как бы формулой, – “Харьков – как  форма духовной  жизни” . Это, на самом деле, название статьи, написанной лет двадцать назад талантливым харьковским филологом Виктором Юхтом и опубликованной в журнале “22”, 106. Потом ее напечатали и в других журналах. А тогда сразу  и эта статья и ее название стали знаменитыми. Правда, статья В.Юхта была посвящена памяти Бориса Чичибабина, поэта, который до самого своего конца оставался харьковчанином. Но именно потому,  что статья объясняла суть этой общей и особенной  харьковской духовности, она была и о Слуцком, впитавшем и обогатившем эту духовность. Статья В.Юхта была написана как раз во времена  бурной и массовой эмиграции из Харькова  – ведь почти четверть города уехала за несколько лет. Подумалось, что ведь и  Слуцкий по нынешним понятиям оказался бы тоже эмигрантом, потому что он еще до войны уехал  в Москву. Но тогда это еще не считалось  эмиграцией. Вспоминаются  строки Чичибабина:  “…я с родины не уезжал, за что ж ее лишен”. Да,  он не уезжал.

Но Борис Слуцкий хоть и уехал “с родины”, все же  харьковчанином оставался всегда. Прежде всего, он никогда не стеснялся этого и не скрывал своего привинциального происхождения, как и своего еврейства. А о Харькове он написал столько стихотворений,  что тут понятно -  не от Харькова он уехал, а были у него на то другие, серьезные причины. Но свои детство и юность Слуцкий связывал только с Харьковом. Так что если бы поэт Слуцкий жил в древние времена, то его, возможно,  называли бы так, как принято было называть знаменитых  поэтов и философов тех времен   – их звали не только по имени, но и по месту. Вроде Аполлония Родосского и  Иисуса из Назарета.  А поэта Бориса  Слуцкого, да еще при такой распространенной на Украине фамилии  (См.его стихи “Однофамилец”), полнее и правильнее было бы называть русским поэтом Борисом Слуцким из Харькова.

Харьков Бориса Слуцкого разный и многогранный.Он крепко вошел с биографию Слуцкого и с ним неразделим. И ни один поэт не оставил в стихах столько узнаваемых картин  этого города – ярких, иногда страшных и очень точных. Вот одно из них, довольно редко публиковавшееся и не выложенное в Интернете.

МУЗЫКА НАД БАЗАРОМ
Я вырос на большом базаре,
в Харькове,
Где только урны
чистыми стояли,

Поскольку люди торопливо харкали
И никогда до урн не доставали.
Я вырос на заплеванном, залузганном,
Замызганном,
Заклятом ворожбой,
Неистовою руганью
заруганном,
Забложенном
истовой божбой.
Лоточники, палаточники
пили
И ели,
животов не пощадя.
А тут же рядом деловито били
Мальчишку-вора,
в люди выводя.
Здесь в люди выводили только так.
И мальчик под ударами кружился,
И веский катерининский пятак
На каждый глаз убитого ложился.
Но время шло – скорее с каждым днем,
И вот –
превыше каланчи пожарной,
Среди позорной погани базарной
Воздвигся столб
и музыка на нем.
Те речи, что гремели со столба,
И песню –
ту, что со столба звучала,
Торги замедлив,
слушала толпа
Внимательно,
как будто изучала.
И сердце билось весело и сладко,
Что музыке буржуи – нипочем!
И даже физкультурная зарядка
Лоточников
хлестала, как бичом.

Описать такую беспощадно правдивую городскую картину, в действительности и было одним  из  “добрых дел” для Харькова.  Кто бы еще на такое решился? И эти стихи с их, казалось бы, ничтожной темой о том, как музыка из репродуктора на базаре делает этот человеческий террариум чище и светлее, вызывают в памяти другие стихи о музыке: невероятно, но ведь они явно перекликаются с “Концертом на вокзале” Мандельштама. ( У Мандельштама в его прозе есть глава с похожим названием, описывающая эти концерты.Она называется ”Музыка в Павловске”).

Осип Мандельштам так начинает свои стихи: “Нельзя дышать и твердь кишит червями и ни одна звезда не говорит…” Известно, что это один из его диалогов с Лермонтовым, ведь на самом деле, огромная часть русской поэзии стала  долгим  разговором с Лермонтовым, с его “Выхожу один я на дорогу…” Стихи Мандельштама написаны в 21-ом году, в разгар войны,  террора, голода и  нищеты, после смерти Блока и расстрела Гумилева. И потому в ответ на лермонтовскую мировую гармонию Мандельштам описывает ад, царивший тогда в России. И только музыка спасала, эти павловские концерты еще продолжались – только здесь оставалась гармония,  и она была выше и  над всем, даже над “твердью, кишащей червями”, и над неговорящими звездами:

Но видит Бог, есть музыка над нами…

Слуцкий несомненно знал эти стихи и он как бы продолжил цепочку, он описал ситуацию, сложившуюся  через еще одно десятилетие. И где – на харьковском Конном базаре! И это после Павловска! Что же здесь происходит: музыка, которая в 21-ом  могла гармонизировать и как-то склеивать полуразрушенный мир ( “…и снова паровозными свистками разорванный, скрипичный воздух слит”), в детские годы Слуцкого снова каким-то образом возносит и очищает.  Но кого! В “Музыке над базаром” уже не твердь кишит червями, а  весь базар похож на скопище червей – “Среди позорной погани базарной…”.Конечно, у Мандельштама и музыка  бьла другой  – в великолепном здании Павловского вокзала проходили  концерты лучших оркестров Петербурга. Концертный зал Павловска называли первой русской филармонией, музыкальным оазисом Петербурга. Здесь выступали  выдающиеся дирижеры, пел Ф. И. Шаляпин. А у Слуцкого и слушатели другие: Дорогие радиослушатели! – так в советские времена начинались радиопередачи. Валерий Тараканов, харьковчанин, тонкий знаток поэзии, так написал об этих стихах Слуцкого: “Узнаваем старый базар. Со всеми его прелестями. Художника формирует реальная жизнь – базар, армия, тюрьма, а не вымышленная. Но что значит “я вырос на большом базаре”? Наверное, метафора. Так же примерно можно прочесть и у Люси Гурченко в её “Взрослом детстве”, но та действительно росла в 2-этажном домике на Клочковской (дом 34, кв.2), практически рядом с базаром. Дом этот теперь снесли и на его месте шумит “БАЛКА” – харьковский книжный рынок на Клочковской.
Сам я вырос вдалеке от Харькова, но и там был “базар”, а у базара – столб с
громкоговорителем (“Воздвигся столб и музыка на нем”), оравший с шести утра
и до 23-х. В том числе и “Утреннюю гимнастику под руководством Вячеслава
Гордеева” – (“И даже физкультурная зарядка//Лоточников хлестала, как бичом”), и “разучиваем новую песню” (каждое утро начиналось с исполнения песни фольк, потом зачитывался её текст и так повторялось каждый рабочий день, а следующую неделю учили какую-нибудь другую песню такого же веса и расцветки) – всё это входило тогда в обязательную радиопрограмму для стандартного среднесоветского гражданина. Нет, конечно, были там и стоящие
передачи – читали классику, был “театр у микрофона” или передача “для тех, кто в море”. “Музыка над базаром” сохранила этот мир, мирок. Этот морок”.

Но всмотритесь, после мандельштамовской величественной трагедии “Музыка над базаром” Слуцкого описывает тоже трагедию и ничуть не меньшую – народную трагедию: все безнадежно разрушено, осталась только музыка из радио. Правда, во времена Мандельштама умы и души слушателей оставались еще чистыми и способными к восприятию Шопена, ко времени Слуцкого изменились уже и люди, и музыка.

Борис Слуцкий ушел на фронт в начале войны и провоевал все четыре года. Был ранен на Смоленщине, а весной 1943- го участвовал в кровопролитных боях на Харьковском направлении, он освобождал Харьков. Он был воином и поэтом, но все же не одновременно, не поэтом-воином – на войне он занимался войной и за всю войну написал единственное стихотворение “Кельнская яма”, которое  само по себе было соприродно  войне. Никакая другая работа не способна остановить у поэта творческий процесс и только война прекращает поток стихов.

Так, когда-то  Николай Гумилев сказал известную фразу по поводу мобилизации в армию Александра Блока. Когда началась война 14-го года, Николай Гумилев пошел воевать добровольцем. Он был уже в военной форме, когда они сидели в ресторане Царскосельского вокзала – он, Ахматова и Блок. Блок был тоже в военной форме. Попрощавшись с Блоком, Гумилев сказал:”Неужели его тоже пошлют на фронт? Этот же все равно, что жарить соловьев”. И было это сказано отнюдь не импульсивно. Скорей всего, это было продолжением размышлений Гумилева о поэте-воине – вообще. Могут ли вообще совместиться военная доблесть и настоящая поэзия?  Правда, применительно к себе он, кажется, такого вопроса не ставил. На самом деле, многие русские поэты были еще и отважными воинами: Грибоедов служил в кавалерии, а еще Денис Давыдов и Лермонтов… Тут, конечно, все зависит от характера человека. Но вот о Слуцком, например, невозможно сказать, как о Блоке – “жарить соловьев”, но и писать на войне он не смог. Войне, как и поэзии, он отдавал всего себя. Так что, возможно, Гумилев был в каком-то смысле прав.

Все свои стихи и прозу Слуцкий написал уже после войны. В них десятки трагедий, незабываемых характеров – есть реальные  и детальные картины, а есть только контуры лиц и событий, как карандашные портреты или даже только штрихи к ним, а вместе –  сага из общечеловеческой истории.

Одна из его историй в прозе, которая описывает события военного времени, тоже связана с Харьковом. Этот рассказ входит в книгу Слуцкого “О других и о себе”, в главу “Евреи” и называется ”Рассказ еврея Гершельмана”. Начинается он так: “Однажды утром ко мне подошел невысокий, сухой человек. Его серый госпитальный халатец скудно прикрывал солдатское звание. Он обратился ко мне с неслыханной просьбой: “Товарищ капитан, разрешите рассказать вам свою жизнь”. Через пять минут мы уже сидели под дальним кустом, и рядовой Гершельман, оглядываясь по сторонам, начал рассказ”. Он рассказывал о том, как попал в плен и как из плена был отпущен, потому что удалось скрыть, что он еврей. С документами украинца он отправился в Киев, где жил до войны с семьей. В  оккупированном Киеве опасность подстрегала его на каждом шагу – почти все встретившиеся ему знакомые, кроме одного старика, грозились сдать его немцам как еврея, причем с огромным личным энтузиазмом и наслаждением: “Я уже спускался с лестницы…, как вдруг на меня бросилась женщина, знакомая, жившая в этом же дворе. “ А, еврей, – закричала она, – за барахлом пришел, в гестапе твое барахло! -  и крикнула мальчишке во двор, чтоб бежал за немцами жида забирать…”… По лестнице уже бежал дворник, и я вырвал у нее рукав, ударил по лицу и выпрыгнул из окна, со второго этажа, побежал по улице.За мной гнались дворник, соседка и мальчишка и кричали:”Жид! Жид! Держи жида!” Гершельзон был вынужден уйти из Киева и пошел в Харьков И вот здесь Слуцкий открывает еще одну страницу истории Харькова, оккупированного, голодного, развращенного  и антисемитского.”Пусто было в Харькове. Я заходил в дома. Звонил. Обрывал ручки так, что все три этажа гудели, как от колокола.Из какого-нибудь чердака выползала старушка, шептала:” все уехали…” или “Все посажены”, или “Всех в овраг стащили”.

В Харькове жила теща Гершельзона, но даже она его не пустила ночевать, а сын ее пригрозил пойти заявить в полицию. Потрясла солдата и  встреча с директором большой харьковской типографии, где сам Гершельзон прежде служил. Он “поведал мне мысли, самые важные из тех, что он выносил за последние три месяца”, – продолжал свой рассказ Гершельзон. “Я понял, что немцы пришли сюда не на годы. Навсегда. Сопротивляться им бесполезно и неправильно. С ними надо жить. Конечно, вам как еврею это трудно. А я решил окончательно – иду работать в управу,” – вот к чему пришел Савелий Андреевич, бывший начальник, директор типографии. И Гершельзон продолжал: “Я смотрел на этого упитанного, хорошо одетого человека и думал: “ Мы долго работали вместе, и ты был главнее меня, и мне казалось, что это потому, что ты украинец, а я еврей. И при встрече я кланялся тебе, а ты слегка кивал головой. И сейчас я ничтожный из ничтожных, щепка в море, паршивый еврей, но я больше тебя и честнее, Савелий Андреевич”. И я посмотрел ему прямо в глаза и сказал: “Не исключено, что дела у советской власти обернутся не так, как вы предполагаете!”

Несомненно, что Слуцкий нежно любил Харьков и харьковчан, но все же он не остановился перед тем, чтобы показать и такую позорную, но правдивую страницу в истории своего города. Да, и таким был наш Харьков.

Петр Горелик, друг Слуцкого и тоже харьковчанин, рассказывал, что Борис в детстве часто читал ему вслух стихи, отбивая при этом такт рукой. Здесь же, в Харькове, Борис занимался вместе с Кульчицким в литературной студии при харьковском Дворце пионеров, а его стихи были опубликованы в одном из альманахов студии. Правда, родители не оценили поэтических устремлений сына. Семья жила впроголодь: отец, мелкий служащий, лелеял мечту о сыне-юристе, мать, преподаватель музыкальной школы, о сыне‑музыканте. Она водила сына в музыкальную школу, а он сопротивлялся этому изо всех сил.Об этом периоде жизни поэта написано еще одно его стихотворение  и оно, конечно, о Харькове.

МУЗШКОЛА ИМЕНИ БЕТХОВЕНА
В ХАРЬКОВЕ

Меня оттуда выгнали за проф,
Так называемую, непригодность.
И все-таки не пожалею строф
И личную не пощажу я гордость,
Чтоб этот домик маленький воспеть,
Где мне пришлось терпеть и претерпеть.
Я был бездарен, весел и умен,
И потому я знал, что я – бездарен.
О, сколько бранных прозвищ и имен
Я выслушал: ты глуп, неблагодарен,
Тебе на ухо наступил медведь.
Поешь? Тебе в чащобе бы реветь.
Ты никогда не будешь понимать
Не то что чижик-пыжик – даже гаммы!
Я отчислялся – до прихода мамы,
Но приходила и вмешивалась мать.
Она меня за шиворот хватала
И в школу шла, размахивая мной.
И объясняла нашему кварталу:
Да, он ленивый, да, он озорной,
Но он способный: поглядите руки,
Какие пальцы: дециму берет.
Ты будешь пианистом: – Марш вперед!
И я маршировал вперед. На муки.
Я не давался музыке. Я знал,
Что музыка моя – совсем другая.
А рядом, мне совсем не помогая,
Скрипели скрипки и хирел хорал.
Так я мужал в музшколе той вечерней,
Одолевал упорства рубежи,
Сопротивляясь музыке учебной
И повинуясь музыке души.

В этих стихах Слуцкий одной строкой описал один из прелестных уголков Харькова – улицу Культуры и на ней небольшой дом, особняк, так и написал: “…чтоб этот домик маленький воспеть”.Так умел “воспевать” только Слуцкий, без лишних эпитетов и сравнений. Он просто взял одно слово, как бы выпадающее из стиля всего стихотворения, – одно слово – ”воспеть”. И больше ничего не надо, не надо воспевать – уже воспел. И что – школу, которую сам  же ненавидел. Значит, не школу эту, а красоту ее воспел, гармонию этого уголка в Харькове. Школа и сейчас стоит на улице Культуры, и многие  харьковчане помнят и любят это место. Не улица, а аллея старых мощных тополей. А перед особняком-школой небольшая площадь, выступающая мысом  и завершающая пространство улицы.  В стихах изложена обыкновенная история, такая ситуция складывалась в детстве у многих харьковчан – родители принуждают ребенка учиться музыке, а тот не хочет, сопротивляется. Все, конечно, так, но Слуцкий объясняет свою неудачу с музыкой иначе: “Я знал, Что музыка моя – совсем другая”. И еще: перечитайте последние четыре строки. Для Бориса Слуцкого это был серьезнейший момент биографии, когда он интуитивно выбрал для себя музыку поэзии и не стал пианистом. К слову сказать, история русской поэзии знает несколько похожих  примеров. У Бориса Пастернака был период, когда он выбирал между музыкой и поэзией, Марину Цветаеву мать готовила в пианистки. Но Слуцкий интуитивно, конечно, еще в детстве бесповоротно ушел из музыки, он никогда не стоял перед серьезным выбором, как Цветаева и Пастернак.

Харьковчанин Борис Слуцкий был поэтом большого масштаба. Бродский, считавший себя его последователем, говорил: “Слуцкий почти в одиночку изменил тональность послевоенной русской поэзии. … Ему свойственна жесткая, трагичная и равнодушная интонация. Так обычно говорят те, кто выжил, если им вообще охота говорить о том, как они выжили, или о том, где они после этого оказались…”

Говорят, что Бродский часто читал наизусть “Музыку над базаром” Слуцкого.

В Харькове, где много улиц названы именами великих и достойных людей, но не имеющих отношения к Харькову, и по сей день нет улицы Слуцкого. А ведь Слуцкий был не только поэтом, написавшим десятки стихотворений о Харькове. Он и освобождал Харьков от немцев в 1943 году. Улица Бориса Слуцкого вместо какой-нибудь, например, улицы Октябрьской революции была бы в Харькове очень уместна. А лучше было бы назвать его именем улицу недалеко от того места, где Слуцкий жил в детстве, возле Конного базара.

Эмилия Обухова,
Ванкувер

А над городом плывут облака,
Закрывая небесный свет.
А над городом – желтый дым,
Городу две тысячи лет,
Прожитых под светом Звезды
По имени Солнце…
Группа «Кино»

Тучи небесные, как вечные странники. Лето в зените, но людям не жарко. Танец протуберанцев на Солнце не спящих. Все это было, и все это будет. В одиночестве момента живет ожидание добра, иллюминирующего сознание радужной перспективой перемен. Независимо от того, светит или прячется за облаками Звезда по имени Солнце.

Прошедшим воскресеньем было пасмурно. Как выразилась Франсуаза Саган в заголовке повести и размышлении на тему, – немного солнца в холодноватой воде. Водой было озеро Сасамат, а местом, где не хватало тепла, –скобка белого пляжа, окруженного соснами. На этот, обдуваемый ветром участок спешили, по привычке, люди. С полотенцами, стульями, лодками, жаровнями, запасами еды в коробках со льдом, оставляя на песке следы усталости от прожитой недели, и с радостными мыслями ни о чем. Но получилось так, что прежде чем ветер смешал следы на песке в навеки забытое «было», всем стало зябко – пришлось закутаться в полотенца. Но и это не помогло: возроптали дети, которым всегда нужно, чтобы любое действие и противодействие содержало игровой момент. Как брошенный мяч, вырытая в песке яма, стойка с газированными напитками и стройные ряды хот-догов на обеденной жаровне. Пришлось вернуться домой, не согревшись, как раз тогда, когда к белому пляжу, окруженному соснами, подплыли утки. Как нам объяснил десятилетний сын, – наша главная ошибка в том, что мы не едим хот-доги, потому что, если бы мы их жарили, а также прихватили с собой его старшую сестру, то он бы не просил нас так настойчиво вернуться. Но что тут поделаешь – на планете, откуда я родом, на пляже ели семечки, черешню и арбузы, а также вареные початки молодой кукурузы и блюдо под названием «хачапури горячие».  Протуберанцы сгорели на солнце, не успев рассыпаться искрами на очередном повороте в поисках земли обетованной. Изменились привычки, но осталась предвзятость, как песок, перемешавший следы всех, кто пришел и остался.

Летом, как, впрочем, и зимой я ищу новые книги. К слову, о Франсуазе Саган. Недавно вышла в новом английском переводе ее знаменитая повесть «Ля Шамад». В русском переводе книга, изданная в 1968 году, называлась «Капитуляция», потому что именно это означает непереводимое слово «шамад» или барабанный бой, символизирующий то, что соперник покидает поле боя. Полем боя можно считать и запутанные в сугубо персональном творении одиночества отношения мужчины и женщины, когда им так хорошо и так плохо вдвоем. А когда им становится никак, звучит барабанный бой поражения, потому что, как мудро заметил Сенека, самый жестокий ход противника – утрата интереса к борьбе. В новом переводе книга изысканно грустной Франсуазы Саган называется “Mad Ache” и поделена пополам: часть – грустная история о том, как покидают поле битвы под названием «любовь» уставшие соперники, и часть – как замысловато трудно, но интересно было переводить  хранительницу мудрости золотых лет французской литературы переводчику.  К примеру, попытаться задействовать точный перевод понятий «вы» и «ты». Похожая по стилю новелла – «Голос из громкоговорителя», – история неразделенной любви, написанная молодой французской писательницей Селин Куриол. Это – старомодная литература. В изящном стиле литературного модернизма пишет также английский писатель японского происхождения Кадзуо Исигуро. Его книги нравятся тем, кто любит английскую словесность.

Подходящая для пляжного (дачного, балконного, межпланетного) кресла литература: «Думай, как мужчина. Веди себя, как женщина». Все то, что нам известно, но никогда не мешает еще раз в этом убедиться. Или не согласиться. А вот книгу под названием «Я сделаю тебя худенькой» читать не стоит. Независимо оттого, что это – бестселлер, пугает она не только набором прописных истин про метафизически медленное жевание и умозрительное нормирование порций. Самое странное в этой книге: прилагаемый диск с гипнозом лично от автора.  Такое сочетание почему-то навело на мысль о предполагаемом выпуске колы, содержащей незначительный процент кокаина. После такой научно-фантастической колы в самый раз «полирнуться» сеансом гипноза во славу худеньким. Или наоборот. Картина, похожая на ту, что показали в мультфильме «Wall-E».

В наши дни писатели экспериментируют с острыми формами выражения, от ядовитой язвительности и печального сарказма до физиологически подробного описания мыслей, переживаний и действий. К примеру, книга, взлетевшая мгновенно в верхние строчки бестселлеров в Европе и за небольшое время с момента ее опубликования продавшаяся уже в тираже свыше миллиона – «Заболоченные места» Шарлот Роше («Wetlands», Charlotte Roche) , -молодой немецкой писательницы, в недавнем прошлом – ведущей популярной музыкальной программы ТВ. Эту книгу критики сравнивают по сентиментальному пафосу с «Пропастью во ржи», но, тем не менее, высказывают удивление и озабоченность физиологически бесцеремонным аспектом интимных переживаний. Причем, в таком бесцеремонном тоне, что «Тропик рака» Миллера можно считать наивным. Получается, что широкой публике именно это и нужно. В каком-то смысле похоже на «Парфюмера» Зюскинда – написано хорошо, но местами ужасно противно содержание.  Мне по-прежнему в этом году больше всего нравятся книги из трилогии Миллениум шведского писателя Стига Ларрсона: «Девушка с татуировкой дракона», «Девушка, игравшая с огнем». Готовится к публикации в ноябре в переводе на английский язык  «Девушка, расшевелившая осиное гнездо» – последняя часть приключений компьютерной рецидивистки Лизбет Саландер и ее остросюжетного друга – журналиста, занимающегося расследованиями.

Любителям легкого жанра, возможно, будет интересна новая книга Дэна Брауна «Потерянный символ». Книга выходит в печать в сентябре, и содержание пока не разглашается. Тем не менее, в ранних аннотациях было объявлено, что речь идет о так называемом коде царя Соломона – потайном шифре мирового господства, руководстве белой магии и универсально засекреченной тайне человечества. Господин Браун, любивший в детстве разгадывать головоломки, который придумывал для развлечения детей его отец, похоже, взялся за нелегкую задачу подстегнуть читательское воображение популярным толкованием мистической тайны истории. Скорее всего, он много на этом заработает.

Карлос-Руис Зафон, книгу которого «Игра ангела» я уже неделю как перекладываю с места на место, получила хорошие рецензии и ведущие строчки рейтинга популярных в Европе изданий, но автор, конечно, не заработает столько же, сколько Дэн Браун.

Я в основном рассказываю о том, что почитать на английском. Не потому, что не люблю книги на русском. Как раз наоборот.  Просто в данный момент доступ к англоязычным или переведенным на английский книгам неограничен. А по мнению моего знакомого из России, – всем следует прочитать «Метро 2034». В интернете выложена виртуальная версия книги Дмитрия Глуховского, если верить рекламе – «главного бестселлера 2009 года». Начинается она вот с такого: «Весь мир лежит в руинах. Человечество уничтожено практически полностью. Из-за высокого уровня радиации полуразрушенные города стали непригодны для жизни. За их пределами, по слухам, начинаются бесконечные выжженные пустыни и дебри мутировавших лесов». Как вам? Мне, честно говоря, не очень. Но это всегда так – и про вкус, и про цвет, и про то, что товарища нет. Одни руины. Но зато есть Звезда по имени Солнце.

Амрика Лима

Дмитрий Амосов – рослый красавец с копной темных, вечно косматых, непослушных волос был коренным сибиряком, потомком первых казаков – переселенцев с Дона и Поволжья. Аборигены Енисейской губернии таких называли чалдонами. Общительный и услужливый, он со всеми находил нужный разговор, был лидером у деревенских мужиков. Те липли к нему, как шмели на сахар, роились вокруг него. В будние дни, после работы в кузне, лавок не хватало. Сидели на полу, постелив под себя лоскуты старой кошмы. И расходились по домам за полночь, частенько гонимые незлобивой женой Дмитрия Людмилой.

На шумных гулянках, когда Амосов, лихо распластав ромашковые меха старенькой гармошки, еще едва успевал пройтись по аккордам, они уже торопили его, до конца застолья не давали ему никакого продыху:«Спой да спой». И он пел им раскатистым, как Тунгуска на порогах, с хрипотцой голосом одну за другой старинные казачьи песни. Были в поселке мужики и поголосистей, но все настойчиво требовали Амосова. Казаки несмело, нестройно подтягивали ему. А то просто тихо улыбались, потаенно смахивая увесистыми кулаками быструю талую слезу души.

Дома Амосов не навязывал своего главенства. Безмерно любил раскосую  красавицу Людмилу, однажды темной летней ночью выкраденную им из богатого чума. Отец девушки, уважаемый знатный оленевод Эмидак Монго, пообещал ее в жены известному в Приангарье охотнику Онкоулю Момолю. Степенный, знающий себе, своему слову цену, Монго  слушать не хотел о другом зяте. И вовсе не потому,  что Момоль давал за невесту десять оленей, десять ящиков водки и пятьдесят баргузинских соболей. Да на годовщину свадьбы обещал дарить Эмидаку каждое лето по шкуре медведя да рога сохатого в придачу. «Подумай, дочь! – уговаривал он Людмилу, – завидный жених из древнего рода желает тебя в жены. Он такой же, как мы, эвенк и сын тайги. Преданно служит ей. А как ты собираешься жить в поселке без Энин- Буга, прародительницы нашей: оленихи – мамы?»

Но к тому времени Дмитрий и Людмила уже любили друг друга и собирались пожениться. Познакомились они в Байките на слете молодых буровиков нефтеразведки, где Дима в фойе клуба пел под гитару модную песню «Главное, ребята, сердцем не стареть!»

Напротив стояла черноволосая девушка с распахнутыми, темнее ночи, глазищами,   откровенно восхищенно смотрела на симпатичного гитариста. И в какое-то мгновение Дмитрия накрыло такой ударной волной ее флюидов, что у него перехватило горло и, казалось, сердце вот-вот вырвется из груди. Он задохнулся и забыл слова песни. Смущенно извиняясь перед публикой, спешно отдал в руки виновницы его провала гитару и потянул ее к выходу.

Они бродили по звенящим солнцем улицам до вечера, рассказывая о себе самое сокровенное, потаенное и желаемое. Потом провожал Людмилу к причалу, где в назначенный час уже стояла моторка, присланная отцом Эмидаком.

Потеряв рассудок от нахлынувших, неподвластных ему чувств первой влюбленности и предстоящего расставания, Дмитрий представить себе не мог, как  дышать и вообще жить без этого лесного чуда, его и только его Людмилы. Долго не раздумывая, сел вместе с ней в лодку и уже через час на берегу Подкаменной Тунгуски предстал перед строгим взглядом ее отца. Тот  уничтожающе сердито смотрел на незваного луча*. Дмитрий вовсе не ожидал такого приема, оробел и сник. Эмидак что-то сказал пожилому лодочнику, и тот толкнул парня в сторону реки.

Влюбленные успели схватиться на прощание за руки,  и Дмитрий шепнул Людмиле, что буровая вышка – здесь, неподалеку от их стойбища, и он будет ждать ее на берегу реки у Лунной косы.

На первом же свидании Людмила сообщила ему о непреклонном решении отца породниться с Онкоулем Момолем. На середину лета намечена свадьба. О Дмитрии Эмидак слышать не хотел. Дочь наотрез отказалась подчиниться воле отца. Они горячо поссорились.

«Не позорь имя мое и рода! Я дал слово и сдержу его. Потом будешь благодарить меня за достойного мужа!»- на этом он прервал разговор, считая решенной судьбу дочери.

Спасая свою любовь, Дмитрий с Людмилой придумали, как устроить побег, понимая, что он возможен только в отсутствие на стойбище Эмидака. Тот собирался уйти на дальнее стойбище для пополнения стада дикими оленями.

- Надо не упустить такую удачу! Возьмем с друзьями отгулы и под видом рыбацкой артели подежурим у реки, ожидая счастливого часа.

Но ничего бы из их затеи не вышло, если бы выбор дочери не поддержала мать. Умный Эмидак почувствовал что-то не ладное и под всякими предлогами тянул время, оставаясь в чуме. А оно таяло и таяло, словно в небе легкое облако. Теперь оставались считанные часы до приезда жениха Онкоуля.

Мать Люды, будто бы к свадьбе, готовила дочь к другой, новой жизни. Набивались кули с постелью, шкурами и пушниной, шились новые дорогие одежды. Отец дотянул до последнего дня, до сумерек, и не ушел в тайгу, а уплыл в райцентр Байкит встречать прилетающего утром дорогого зятя Онкоуля.

Этой ночью мать проводила дочь, враз повзрослевшую, зареванную. Ее единственная кровинка, ее Людочка, стоя в лодке, долго по-птичьи – обеими руками, как крыльями, махала матери.

Дочь уплывала с любимым  все дальше и дальше от родного берега. И ее покачивающийся на серебристых волнах силуэт вскоре и вовсе исчез. Надолго. Навсегда…

Когда жена сообщила Дмитрию о третьей беременности, он, кружа Людмилу в объятиях, пел и плясал. Их счастью, казалось, не будет конца.

- Завтра же пошлю аргиш* к Эмидаку. Пусть твои отец с матерью переезжают к нам нянчить внуков. Хватит деду дуться на нас. Скоро уже третьего наследника подарим, а ему все неймется. Не молодые, чтоб одним жить.

И только утром спросил:

- А можно ли тебе, мое солнышко, рожать? Врачи и второго ребенка нам не разрешали!

На что Люда игриво ответила:

- При моей-то силушке – грех, Митя, не рожать! Не беда, что медики стращают, мол, при  моем отрицательном резус-факторе это большой риск. Дважды рожала – и ничего.

- И то, правда. Быстроногие первенцы, как кедрята на южном взгорке, подрастают час от часу. Скоро им уж по два годика. Мужики! А тебе, знаю, хочется снова насладиться материнством. Рожай, радость, рожай. И десятерых прокормлю.

Дмитрий любил своих черноглазых баркачан*. Они напоминали ему птенцов болотного черныша: с белым низом и сизым верхом. Смелых и крикливых. Не проходило и двух недель, как молодые черныши начинали летать. И эти, амосики на одно лицо, встали крепко на ножки — года не было. Только мать скажет, кто из них кто. Толю от Коли отец отличить не мог. Но папа хитрый. Быстро сообразил и Толе стал прикалывать сзади к рукаву маленькую булавочку. Люда удивлялась:

- Днем и ночью с ними, а только недавно по вечно торчащим волосикам на макушке у Коли стала их уверенно различать, а ты как-то быстро…

- Я ведь – папа, кровь подсказывает! – улыбался довольный своей смекалкой Дмитрий. Но при первой же стирке его хитрушка обнаружилась.

- Дим! Эта твоя «зарубка» чуть палец мне насквозь не проколола! Сознаешься — бить не стану, – и примирительно потрепала его косматые вихри.

Редкие часы общения с малышами для Дмитрия – самые счастливые. Он полностью отдавался на откуп их фантазиям. Сынишки- шалунишки зарывали его в песок, ставили на четвереньки и до полного изнеможения катались на отцовской спине, раскрашивали терпеливого папу под собачку, зайчика и Вини Пуха. Уже уставших, но не угомонившихся малышей Дмитрий усаживал на колени и весело читал им «Уйгурские сказки». Потом серьезно расспрашивал, кто что запомнил. Мальчишки наперебой улюлюкали. Гомон на весь дом! Но Дима слушал, подбадривал, поддакивал, будто что-то понимал в их бесконечном лепете, нежно гладил пушистые, смоляные головки.

В те годы семья Амосовых жила в глухой заимке Куюмбе. Дмитрий работал мастером  на буровой, в версте от дома, за Рыбачьим мысом. Она пикой упиралась в небосклон, нанизывая на себя и по ночам игривые звезды. В пургу и пятидесятиградусные морозы, когда и тайга-то от холода смиренно укрывалась плотным белоснежным покрывалом, Амосов до полуночи стоически что-то мастерил в кузнице. Кому-то ладил отвалившиеся от саней полозья, кому-то лыжи или кухонную утварь.

Кормилица буровая давала пропитание всем куюмбовским семьям. На ней зарабатывали на хлеб с маслом все местное мужское и женское население.

Дмитрий работать там Людмиле никогда не разрешал. Хватало дел и по дому. Подрастающие малыши требовали особого внимания и забот. Теперь уж до родов оставалось два месяца. Надо бы снова слетать в Байкит к врачу, но погоды стояли нелетные: жгучий, под пятьдесят, морозище да с северным иглистым ветерком. В таком адском холоде металл сам по себе крошился, как сталинит при ударе. Вертолетчики отсиживались дома, лишь по нескольку раз за день выбегали на крыльцо и, вглядываясь в мглистое небо, вымаливали у него милости.

В тот день радужно искрящая алмазная изморозь заполнила все воздушное пространство над тайгой и заимкой. Пробивающееся к земле блеклым, рваным блином солнце чуть светило на заснеженные  дома. И только дымящиеся печные трубы да лабиринты протоптанных в один- два следа коридоров обозначали в безбрежном снежном царстве живущих своей привычной жизнью дома северян.

Когда у Людмилы внезапно начались схватки, Дмитрий был на буровой. Соседей не дозовешься, и она, наскоро одев притихших ребят, вышла на улицу. Кружилась голова, отнималась спина, резала ножом боль внизу живота.«Неужели роды…». Потом мало что помнила. Ее с детьми догнала чья-то санная повозка и отвезла в медпункт. Повар с буровой передал фельдшерице Марии Ивановне с рук на руки теряющую сознание Людмилу с ее примороженными малолетками, а сам помчался к Амосову.

В переднем углу конторы нефтяников на сколоченной из тесаных досок тумбе стояла единственная в заимке старенькая рация, которая неплохо работала при умеренно низких температурах. Но тут радист, как ни старался, настроить ее не мог. А значит, на санитарную авиацию из Байкита рассчитывать не приходилось. Не раз в таких случаях Мария Ивановна справлялась сама. Но сегодня все складывалось против роженицы: отрицательный резус -фактор, несовместимый с отцом, кровотечение и… кома. Малыш родился чудом, измученный, обессиленный сопротивлением сильным рукам Марии Ивановны, вытянувшим его из тьмы ..

Мама Люда уже была не с ним…

Малыш на мгновение проваливался в тревожный сон, вздрагивал, жалобно всхлипывал, затихал. И снова по – щенячьи скулил и плакал. Словно опротестовывал свое насильственное появление на белый свет без мамы…

Мария Ивановна, уже вырастившая троих детей, по-матерински привязалась к незаслуженно обездоленному судьбой Андрюшке, ласково называя его «амосенком» и «крестником». Держала более месяца в стационаре, не доверяя никому заботу о нем. В свободное от приема время склонялась над кюветкой беспокойного пациента. Постоянно разговаривала с ним, готовила молочные смеси, купала в травяных настоях. Городским летчикам заказывала разных детские премудрости, которые помогали крохе набираться сил и расти.

Вскоре Андрюша по-амосовски твердо решил смириться с жизнью, остаться в этом неуютном для него мире, чтобы поближе самому рассмотреть и узнать его. Почти не плакал, а чаще искал черными, раскосыми глазенками добрую тетю в белом халате, ждал нежного прикосновения теплых рук, которым обязан своим рождением. Следил за ее передвижениями по кабинету и наверстывал упущенные блага сном. Просыпаясь голодным волчонком, аппетитно опустошал молочные бутылки. Малыш крепчал!

Отец тоже был рядом с сыном Андрюшей, оставляя старших двухлеток на попечение рано овдовевшей, бездетной сестры Сони, решившей на время оставить солнечный Сочи и помочь брату подрастить  троих сыновей. С работы Дмитрию пришлось уволиться и учиться быть детям мамой и папой.

Потомственный охотник, мастер на все руки, обеспечивал семью, так как знал тайгу, всем необходимым. Подрастающие сыновья охотно помогали отцу. Кормили сытно тайга и  Подкаменная Тунгуска. Часто всем семейством выезжали в зимовье.

Дмитрий любил тайгу особой любовью, как можно любить только женщину. Оберегал ее на своем угодье от всяких напастей, заботился, как мог, о ее обитателях. С раннего детства приучил сыновей почитать зеленую кормилицу, заклинал исполнять его лесные заповеди:

«Понапрасну – не губи! Беззащитным – не вреди!  На дармовое – не жадничай!».

Не только словами, но и поступками показывал им, как надо любить таежный мир.

Николай, Анатолий и Андрей в своей взрослой жизни, жизни без отца, часто

вспоминали, как он привез в дом маленького лосенка, названного им Валькой. Вот и сегодня у Андрея перед глазами он во всех подробностях.

«Малыш едва стоял на высоких, дрожащих и непослушных ногах. Скорее всего, он был у лосихи вторым теленком, по воле какого-то случая отбившимся от нее. Отец случайно наткнулся на лосенка и, рискуя собой, высвободил его из плена.

Вальке было меньше недели от роду. Оголодавший и слабый, он отчаянно пытался выкарабкаться на сушу. Но скользкий, трухлявый сушняк обламывался, крошился и снова тянул его в студеную талую воду распадка. Не произойди эта встреча – ему бы не жить!

В доме Валька быстро освоился, отогрелся в теплом предбаннике на старом отцовском полушубке. Напился молока с манкой, отоспался. И уже на следующий день шустро бегал по подворью, брыкался, высоко подпрыгивал и тузил забор. Полюбил тетю Соню, почему-то считая ее своей матерью. Стоило ей спуститься с крыльца, как чуткий Валька оставлял забавы, мчался к ней стрелой и всю облизывал, тыча симпатичной мордочкой ей в живот. А когда она выносила лосенку пойло – молоко с кусочками размоченного хлеба, он чуть не сшибал ее с ног, на лету хватая и засасывая края цветастого фартука. От таких «наездов» от него вскоре остались жалкие, жеваные лохмотья.

Прислонив ведро к забору, тетя Соня ногами и руками пыталась удержать ведро в стоячем положении. А Валька всякий раз, прежде чем приступить к очередной кормежке, старался поддать коленом долгожданному кормильцу и только потом окунал в него ушастую мордочку. Изредка телок высовывал ее, чтобы хлебнуть воздуха, при этом громко сопел, фыркал, мотал головой.

В такие минуты откладывались дела, и семья с восторгом наблюдала за ним. К концу трапезы Валька был от копыт до холки в молоке и крошках. Пойла хватало на всех: лобастый шустрик не по разу благодарно оббегал семейный круг, оставляя на каждом печать телячьей нежности и признательности, изрядно испачкав одежду присутствующих при этом шоу.

Тогда за сутки лосенок набирал около двух килограммов привеса.

Осенью отец навсегда разлучил с любимцем. Увез Вальку…Быстроногого, сильного, упитанного, с заметно отрастающими рожками на дальнее зимовье за Медвежью гору.

И как-то, год спустя, они повстречались на узкой, каменистой лосиной тропе. Отец узнал его издали. Но Валька остановился первым.

Задрав голову, долго смотрел на идущего навстречу человека. Чувственными, влажными, волосатыми ноздрями втягивал глубоко в себя летящий от него ветерок. В раздумье переминался с ноги на ногу, хрипло мычал, прижимаясь крупом к поросшему лишайником скальному выступу. Замирал, словно что-то сопоставляя и припоминая.

Отец остановился в десяти шагах от могучего красавца, протянул ему руку и тихо позвал: «Валька! Валька…» И тут же, вздыбив копытами известняковую пыль, лось ринулся к своему спасителю. Приблизившись вплотную, несколько раз оббежал отца, потом приосанился, мотая головой, словно хвастаясь высокими, ветвистыми рогами. И, добродушно хоркая, сопя, хукая, как в детстве, осторожно прижался к нему торсом. Стал лизать лопатистым, розовым языком отцовы руки лицо и фуфайку. В холке Валька вымахал под два метра и весил около полтонны.

Расчувствованный благодарной памятью, отец дрожащей рукой гладил доверчивую, тычущуюся в него Валькину морду. Зверь замирал от удовольствия, когда добрый человек ласково трепал его за длинные уши, теребил свисающую на грудь клином густую, шелковистую бороду, одобрительно хлопал ладошками по сильным, стройным ногам.

Так они долго и близко общались, наслаждаясь неожиданной и счастливой встречей,  понимая друг друга, разговаривая на языке идущих от сердца звуков и выразительных телодвижений.

Разошлись в разные стороны медленно, неохотно, будто, зная, что никогда уже их тропы не пересекутся…»

Дмитрий Амосов погиб в тайге не от клыков, когтей или копыт диких зверей, с которыми прожил свой век бок о бок. Его убила шальная браконьерская пуля, бездумная рука злого и ненасытного человека. Нет – нелюдя.

В ту горестную весну, навсегда разлучившую с отцом сыновей, старшие близнецы Анатолий и Николай были уже капитанами дальнего плавания. Андрей работал в нефтеразведке бурильщиком.

Сыновья помнят и любят отца по-прежнему нежно, как в далекие годы своего взросления.

*Луча – в переводе с эвенкийского – русский,
*Аргиш- перекочевка, с эвенкийского.
*Баркачан – медвежонок, с эвенкийского

Для «ВЭ» из России

к 90-летию со дня рождения Бориса Слуцкого – 7 мая 2009 года

Борису Слуцкому

Вселенский опыт говорит,

что погибают царства

не оттого, что тяжек быт

или страшны мытарства.

А погибают оттого

(и тем больней, чем дольше),

что люди царства своего

не уважают больше.

Булат Окуджава

«Если из Цветаевой вычесть гиперболизм и страсть, а оставить четкость формул и опору на созвучие слов, то это будет поэтика Слуцкого». (Михаил Гаспаров)

О Борисе Слуцком теперь вспоминают все чаще. Опубликованы десятки статей о нем, и хороших. Его стихи включены в школьную программу – “Лошади в океане” помещены в хрестоматии для пятого класса. Так что, кажется, “настал черед”. О поэзии Слуцкого пишут диссертации, школьные сочинения, читают и поют со сцены его стихи. А важнее такого официального признания поэта, наверно, то, что стихи Бориса Слуцкого продолжают читать. Не только школьники и литературоведы, не только друзья и знакомые – современники поэта, а и другие, новые, потрясенные первой встречей с поэтом читатели – есть такие.

Обычно в интернете народ предлагает друг другу прочитать понравившиеся стихи и среди них оказалось много стихотворений Слуцкого. Читают, комментируют, и выясняется, что поэзия Бориса Слуцкого кажется современному читателю еще интересней, чем в прошлое, в его время. Так, Дмитрий Сухарев несколько лет назад описал незримо присутствующего Слуцкого в среде молодых поэтов: “Слуцкий по-прежнему, как полвека назад, бесит, восхищает, поляризует собратьев по перу. Диву даешься, когда видишь, как бычатся-бодаются стихотворцы последней генерации, которые при живом Слуцком дай бог под стол пешком ходили. Вот на одном, другом поэтическом вечере милый, застенчивый Максим Амелин вдруг начинает безо всякого повода браниться в адрес давно ушедшего поэта, будто тот ему перебежал дорогу. И как бы в ответ замечательный Борис Рыжий (1974—2001) рвет за Слуцкого на груди рубаху, весь сплошная готовность месить оппонентов. С чего вдруг страсти? Что им в том времени, когда вершилось явление Слуцкого литературе? Они и слов таких не знают — оттепель, двадцатый съезд, восстановление ленинских норм, забыл, что там было еще в этом роде. Забыты те слова, осмеяны надежды, а Слуцкий актуален”(“Вопросы литературы”, 2003, ?1).

Конечно, такой интерес к поэзии Слуцкого можно объяснить и тем, что его стихов теперь стало больше: кажется, будто Слуцкий оставался живым все эти годы, будто он жил и продолжал писать свои стихи, так не похожие ни на чьи другие… На самом деле, случилось очень важное событие в биографии Слуцкого. Сотни своих стихотворений поэт писал и прятал и никто о них не знал. А лет за восемь до смерти своей Слуцкий вообще перестал писать стихи, погрузился в тоску. Известно, что с ним в эти годы был молодой филолог Юрий Болдырев. Об истории появления новых стихов Бориса Слуцкого после 15-летнего перерыва в той же, уже цитированной статье, которая называется “Скрытопись Слуцкого”, рассказывает Дмитрий Сухарев:

«Юрий Леонардович Болдырев (1934—1993) известен как человек подвига — ему судьба назначила осваивать огромное рукописное наследие великого поэта. На меня он тоже копил литературоведческое досье. После того, как Слуцкий, став инвалидом, доверил ему распоряжаться монбланами своих неопубликованных стихов, Болдырев занимался только его архивом».

В инвалидность же Борис Абрамович, как известно, обрушился с высот, на которые его вознесла любовь. Цикл стихов на случившуюся в феврале 1977 года смерть любимой женщины стал одним из вершинных достижений русской лирики ХХ столетия, но поэт на этих стихах надорвался, стал стремительно терять работоспособность и здоровье. По свидетельству того же Болдырева, «в два с половиной месяца [после кончины Татьяны Дашковской] он в нескольких толстых тетрадях выговорил все, что осталось сказать людям, и ушел в болезнь, в молчание, во тьму – на девять страшно долгих лет».

О Слуцком часто говорят, что он по-настоящему не прочитан. Не в том смысле, в каком Ахматова говорила это о поэзии Гумилева. Ахматова утверждала, что Гумилева неверно воспринимают и что он глубже и серьезнее, чем может показаться влюбленным в него читателям. Слуцкий же был не прочитан и буквально, и глубинно. Буквально, потому что с самого начала, с 50-х годов знали только опубликованные его стихи и, поскольку новых стихов не появлялось, читатели долгое время и не могли знать о том, как менялся поэт, он в их представлении оставался все тем же. “Новые” стихи продолжали выходить все двадцать последних лет, представляя поэта Слуцкого уже почти что как нового поэта. И при этом многие читатели – почитатели Слуцкого все еще не вполне осознавали происходящее. Это касается не только народа в Интернете, но даже и филологов-специалистов – просто, так получилось. Все это говорится к тому, что поэзия Бориса Слуцкого, опубликованная после его смерти, конечно, нуждается в перечтении.

Можно начинать с любого стихотворения, и вы увидите, как внешняя простота его строк понемногу отойдет, она расступится и впустит в глубину, в самую суть стихотворения. Этот кажущийся примитивизм поэтических средств Слуцкого ввел в заблуждение даже Ахматову, назвавшую Слуцкого поэтом, у которого нет тайны. К слову заметить, его примитивизм в поэзии напоминает в живописи картины Пиросмани. Дм.Сухарев особенностью поэтики Слуцкого считает ее “скрытопись”, то есть получается в противовес Ахматовой. Скрытопись не потому, что поэт писал эзоповым языком и скрывал что-то недозволенное цензурой, а потому, что мастерство Слуцкого было таким, что позволяло ему писать и то, что просто и очевидно, но в тех же строках и то, чему и терминов не подберешь, а глубина – головокружительная. Ну вот, к примеру, эти простые стихи, без всякой “скрытописи”:

ПОЛЮС

Где сходятся восток и запад,

сливаясь в север,

там юг везде, куда ни взглянешь,

там полюс.

Когда-то точка приложенья

надежд геройских,

а ныне – станция на льдине

с месткомом,

недолгим ожиданьем почты

и стенгазетой.

Там полюс, и командировку

туда дают, но неохотно,

поскольку он давно описан

и даже слишком,

как посадки

тридцать седьмого года,

когда Папанин сидел на льдине,

на полюсе

и думал:

сюда – не доберутся.

На первый взгляд, это только страница русской истории – яркая, емкая. Для урока литературы – прекрасное произведение, тут сразу и стихи, и история. И то, что подвиг Папанина и его помощников совершен в 1937 году, на фоне жутких событий в советской стране. Известно, как и где, бывало, люди спасались от арестов. Уезжали в отдаленные места России или в глушь братских республик. Многие сами, добровольно исключали для себя жизнь в больших городах и таким образом сохраняли себе свободу. Что касается истории Папанина, то эти стихи были прекрасной шуткой в духе веселых и опасных застольных бесед того времени: куда бежать – на полюс, “сюда – не доберутся”. И посадки, которые никак не скрыты в омонимичном слове “посадка” (самолета), а наоборот – здесь действительная посадка самолета на льдину угадывается в привычном выражении послевоенных лет – “посадки тридцать седьмого года”. Действительно, Слуцкий как будто писал главы из советской истории для старшеклассников. Что останется в памяти молодых читателей? Что 37 год был годом кровавого террора и массового уничтожения большевиками всех слоев населения? И тут же про подвиг папанинцев – впервые в истории человечества… Вообще-то, тут скрытописи на самом деле и нет.

Слуцкий, честность и прямота которого видны в каждом событии его жизни, в каждом его портрете, в стихах своих был таким же: «Выдаю себя за самого себя//и кажусь примерно самим собой.//Это было привычкой моей всегда,//постепенно стало моей судьбой».

Он и скрытен был по-настоящему, искренне. Отсюда и его тайнопись (или “скрытопись” по Сухареву) – скрывал свои мастерство и виртуозность, топил их в простоте, в сюжетности стихов. А в самой глубине произведений одно за другим рождались языковые открытия, невидимые только поверхностному читателю.

Так что, статья Д.Сухарева “Скрытопись Слуцкого” оказалась чуть ли не самой важной в биографии поэта Слуцкого, хотя все же важнее была та, которую в 1955 году написал о Слуцком И.Эренбург. Эренбург не только поддержал тогда молодого поэта, он как бы легализовал его в русской литературе и таким образом открыл ему дорогу.

Перечитывать Слуцкого сейчас очень интересно, даже самые известные его стихи, которые он не прятал. Например, это – знаменитое, старинное и, кажется, по-прежнему очень современное стихотворение.

ФИЗИКИ И ЛИРИКИ

Что-то физики в почете.

Что-то лирики в загоне.

Дело не в сухом расчете,

дело в мировом законе.

Значит, что-то не раскрыли

мы, что следовало нам бы!

Значит, слабенькие крылья –

наши сладенькие ямбы,

и в пегасовом полете

не взлетают наши кони…

То-то физики в почете,

то-то лирики в загоне.

Это самоочевидно.

Спорить просто бесполезно.

Так что, даже не обидно,

А, скорее, интересно

наблюдать, как, словно пена,

опадают наши рифмы

и величие степенно

отступает в логарифмы.

Это важное наблюдение поэта было сделано около 50 лет назад. Слуцкий отметил явление, а затем вывел в стихах нечто похожее на формулу, как бы покорно следуя “мировому закону”. А если сказать об этом иначе, то суть описанной ситуации в том, что бывают разные исторические периоды, они, согласно “мировому закону,” могут принадлежать поэзии и тут Слуцкий, возможно, вспоминает и об ушедшем серебряном веке. Но вот наступило другое время, и лирики оказываются “в загоне”, а это просто потому, что настал период, условно говоря, “физиков”, когда гениальные открытия происходят в точных науках. Таков закон. И все это разумно, по Слуцкому, логично и невозможно этому сопротивляться, а можно только наблюдать действие “мирового закона”, которому следует какая-то мощная природная сила, распределяющая “величие” по временам.

Стихотворения Бориса Слуцкого обычно имеют сюжет, а “Физики и лирики” скорей похожи на бессюжетное уравнение, где нет героев и действия. Хотя действие все же есть, как бы это сказать, – арифметическое.

Борис Слуцкий – большой русский поэт, и все в его судьбе сошлось, как и бывало у русских поэтов: героическая биография, инородство, одиночество, поэтическая немота и трагический уход.

Как будто о Слуцком написал эти строки Пастернак:

Есть в опыте больших поэтов
Черты естественности той,
Что невозможно, их изведав,
Не кончить полной немотой.
В родстве со всем, что есть, уверясь,
И знаясь с будущим в быту,
Нельзя не впасть к концу, как в ересь,
В неслыханную простоту.

Или, может быть, сам Борис Слуцкий, помня эти стихи Пастернака, принял их как единственно возможный путь для себя? В том, что помнил, нет сомнений. Так в одном из программных своих стихотворений “Я не могу доверить переводу” Слуцкий писал: “Я, как из веры переходят в ересь, / Отчаянно в Россию перешел”. Что это – случайное совпадение или намеренная полуцитата из Пастернака со смысловой нагрузкой? Возможно, это и ответ Слуцкого поэту и попытка продолжения диалога с ним.

И многие другие стихи Бориса Слуцкого были его откликом на мысли других поэтов, стали продолжением и развитием их идей, вошли в блистательную неисчерпаемую историю диалогов в русской поэзии. Русский поэт, вступивший в контакт с другим поэтом, живущим или умершим – начинает с ним поэтическую беседу. Это старинное явление в русской литературе стало уже традицией. Она достаточно известна и описана. Ведь поэты в действительности в нескончаемой перекличке. Как у Ахматовой: “Чудится мне на воздушных путях Двух голосов перекличка” .

В книге Якова Гордина “Перекличка во мраке” рассматриваются “переклички” Иосифа Бродского с его собеседниками. Пожалуй, такую книгу можно было бы написать и о Борисе Слуцком, о его стихотворениях-беседах с Мариной Цветаевой, Осипом Мандельштамом, с Александром Блоком. Особенно много у Слуцкого общих тем с Цветаевой и, кажется, у него было особое понимание души Марины Цветаевой и ее поэзии. Вот, например, есть у Цветаевой стихотворение “Наука Фомы”:

Без рук не обнять!

Сгинь, выспренных душ

Небыль!

Не вижу – и гладь,

Не слышу – и глушь:

Не был.

Круги на воде.

Ушам и очам -

Камень.

Не здесь – так нигде.

В пространство, как в чан

Канул.

Руками держи!

Всей крепостью мышц

Ширься!

Что сны и псалмы!

Бог ради Фомы

В мир сей

Пришел: укрепись

В неверье – как негр

В трюме.

Всю в рану – по кисть!

Бог ради таких

Умер.

Кем он был – Фома – в этом стихотворении? “…Фома Неверный – антипод поэта”, – пишет Лиля Панн в статье ”Наука поэта” (Арион, 1997, No2) и дальше она еще приводит слова Цветаевой о театре и снова о Фоме в связи с темой театра: “Театр (видеть глазами) мне всегда казался подспорьем для нищих духом, обеспечением для хитрецов породы Фомы Неверного, верящих лишь в то, что видят, еще больше: в то, что осязают. <…> А сущность Поэта – верить на слово! Поэт, путем прирожденного невидения видимой жизни, дает жизнь невидимую (Бытие)”. Дальше у Лили Панн: “Главное в “науке Фомы”: “Без рук не обнять!” А “наука поэта” как раз и заключается в таком обнимании мира – без рук”.

У Слуцкого есть стихотворение – как бы ответ цветаевскому, стихи так и называются: “Говорит Фома”. То есть, Слуцкий после стихов Цветаевой о неверии Фомы в то, что нельзя проверить, дает слово самому Фоме и, очевидно, этого Фому отождествляет с собой, с собой – поэтом:

Говорит Фома

Сегодня я ничему не верю:
глазам – не верю,
ушам – не верю.
Пощупаю – тогда, пожалуй, поверю -
если на ощупь, все без обмана.

Мне вспоминаются хмурые немцы,
печальные пленные сорок пятого года,
стоявшие – руки по швам – на допросе.
Я спрашиваю – они отвечают.

- Вы верите Гитлеру? – Нет, не верю.
- Вы верите Герингу? – Нет, не верю.
- Вы верите Геббельсу? – О, пропаганда.
- А мне вы верите? – Минута молчанья:
- Господин комиссар, я вам не верю.

Если бы я превратился в ребенка,
снова учился в начальной школе,
и мне бы сказали такое:
Волга впадает в Каспийское море!
Я бы, конечно, поверил. Но прежде
нашел бы эту самую Волгу,
спустился бы вниз по течению к морю,
умылся его водой мутноватой
и только тогда бы, пожалуй, поверил.

Лошади едят овес и сено!
Ложь! Зимой тридцать третьего года
я жил на тощей, как жердь, Украине.
Лошади ели сначала солому,
потом – худые соломенные крыщи,
потом их гнали в Харьков на свалку.
Я лично видел своими глазами
суровых, серьезных, почти что важных
гнедых, караковых и буланых,
молча, неспешно бродивших по свалке.
Они ходили, потом стояли,
а после падали и долго лежали.
Умирали лошади не сразу…
Лошади едят овес и сено!
Нет! Неверно! Ложь, пропаганда.
Все – пропаганда. Весь мир – пропаганда.

Это ответ поэта Бориса Слуцкого – Фомы современности. Но Слуцкий совсем не противоречит Цветаевой, как это может показаться. Он продолжает писать свою книгу истории страны советов и показывает, как действительность изменяет отношение к ней человека – настало время быть Фомой. И то, что Фома может теперь быть и поэтом, и Фомой, что он вовсе не антипод поэта, как у Цветаевой. Ведь вот Слуцкий – поэт, но ничему не проверенному не верит, потому что был, как все, обманут.

Мастерская скрытопись Слуцкого заключается не только в том, что не всякий читатель распознает здесь его диалог с Цветаевой. Тут еще и в самой форме ответа он пошел за Цветаевой, следуя ее идее посттрагедийных стихотворений-монологов, таких, как “Офелия – Гамлету”, “Офелия в защиту королевы”, “Эвридика – Орфею”. Возможно, что стихи Слуцкого “Говорит Фома” могут быть поняты до конца, пожалуй, только в связи со стихотворением Марины Цветаевой. Все непроверенное – обман, – говорит его Фома и называет этот обман так, как обычно не говорят только о личном разочаровании, – “пропаганда”! Слуцкий расширяет этот многократно использованный и ставший как бы знаковым характер – “Фома” (есть даже такое детское стихотворение о Фоме у С.Михалкова, но только тот Фома был именно упрямым и потому никому не верящим: “В одном переулке стояли дома, В одном из домов жил упрямый Фома”.) – так вот Слуцкий, отбросив нюансы, расширяет тему Цветаевой до масштабов философской категории правды и лжи на материале происходящего в советском государстве, но мысль Цветаевой становится толчком к их диалогу.

Есть и другие нити – звуковые, смысловые, тематические, – протянутые Слуцким от стихотворений Марины Цветаевой к своим стихам. В его знаменитом стихотворении “Лошади в океане” есть такие строки:

В трюме, добрыми мотая мордами,

Тыща лошадей топталась день и ночь.

А у Цветаевой в “Науке Фомы”: “В неверье – как негр В трюме” . Понятно, что это, скорее всего, случайность, ведь у Слуцкого “трюм” использован в буквальном смысле и, странное ощущение, будто это – наоборот – Цветаева взяла свой сравнительный оборот из Слуцкого. Если обратить внимание на лошадиную тему у Слуцкого, а ее невозможно не заметить, и об этом уже писали и при этом обязательно вспоминали Маяковского, так вот – если читать о лошадях в стихах Слуцкого, то с Маяковским эту его тему, возможно, связывет только жалость к животным, и все. С Цветаевой связь другая: у нее лошадиная тема имеет глубокие корни. Есть у нее небольшой, написанный в молодости малоизвестный рассказ “Чудо с лошадьми”. В его заключительной сцене герою удается остановить взбесившихся лошадей крестом:

“Да, Барбаросса, рыжебородый, воистину воскресший из своей травяной усыпальницы, Барбаросса во плоти и в бороде, выскакивает нечеловеческим прыжком кенгуру, с огромным серебряным крестом в руках, который он водружает прямо перед лошадиными мордами, потрясает им перед лошадьми — круто остановившимися. Ибо они, лошади, — круто останавливаются. Но это еще не все: они опускаются на колени. Да, обе, причем грациозно, по-человечески. И это еще не все: они кланяются. Кланяются благородно, по-человечески, а в это время комиссар и Барбаросса принимают в свои объединенные, вернее, разведенные руки Аврору, струящуюся слезами и уже искрящуюся улыбкой.

А у народа — у нас, у тех, кто без-завистны, тех, кто без-ироничны, у народа лишь вырывается: «Чудо! Разве можно говорить, что Бога нет, раз даже лошади в него веруют?» Одушевление лошадей, очеловечивание и сотворение с их помощью религиозного чуда – такова идея финала рассказа».

Лошади в стихотворении-трагедии Слуцкого “Кельнская яма” воспринимаются иначе, но тоже в связи с старинной религиозной традицией – яма как жертвенник, на котором (в котором) приносят в жертву лошадей, падают и падают они в яму, смешиваясь там с жертвами человеческими.

Нас было семьдесят тысяч пленных

В большом овраге с крутыми краями.

Лежим безмолвно и дерзновенно,

Мрем с голодухи в Кельнской яме.

Над краем оврага утоптана площадь -

До самого края спускается криво.

Раз в день

на площадь

выводят лошадь,

Живую

сталкивают с обрыва.

Об истории стихотворения Слуцкого “Кельнская яма”, одного из лучших из написанных в то время о войне, рассказывает в своей книге “Присоединились к большинству…” режиссер Леонид Хаит. Его рассказ представляет большую ценность еще и потому, что Хаит был другом Слуцкого: “Когда в магазинах появился роман Ильи Эренбурга “Буря”, мы с удивлением прочитали в нем знаменитые стихи Бориса “Кельнская яма”…

Удивление было вызвано тем, что в романе нигде не упоминалось имя Слуцкого. Было это в 1950 году, и Борис пошел к Эренбургу. Шапочное знакомство Слуцкого с Ильей Григорьевичем произошло еще перед войной, когда Эренбург приезжал в Харьков, и Борис вместе с другими молодыми поэтами читал Мэтру свои стихи.

Эренбург был потрясен. Оказалось, что стихи Бориса ему принес какой-то офицер, и Эренбург решил, что это фольклор, и включил их в свой роман. Об этом писатель поведал не только Слуцкому, но и описал всю историю в своей книге “Люди, годы, жизнь”. Помимо этого, Эренбург посвятил Слуцкому большую статью в “Литературной газете”, где сравнивал Бориса с Некрасовым. За что тут же был изрядно изруган”. (Хаит, «Присоединились к большинству…” с.66)

Но вернемся к теме откликов на стихи Цветаевой у Слуцкого. При каждом внимательном перечтении Слуцкого происходит удивительная вещь – в его произведениях открываются все новые переклички с поэзией Марины Цветаевой, причем, больше – в его поздней поэзии. Это, как видно, происходило уже на подсознательном уровне, и диалог с Цветаевой, возникнув, уже не прекращался, – звук откликался на цветаевский звук, слово будило в памяти ее слово. В одном из стихотворений, опубликованных после смерти поэта Ю.Болдыревым, особенно сильно ощущается именно эта непрерывная связь с цветаевскими текстами:

В драгоценнейшую оправу
девятнадцатого столетья
я вставляю себя и ораву
современного многопоэтья.
Поднимаю повыше небо -
устанавливаю повыше,
восстанавливаю, что повыжгли
ради славы, ради хлеба,
главным образом, ради удобства,
прежде званного просто комфортом,
и пускаю десятым сортом
то, что первым считалось сортом.
Я развешиваю портреты
Пушкина и его плеяды.
О, какими огнями согреты
их усмешек тонкие яды,
до чего их очки блистают,
как сверкают их манишки
в те часы, когда листают
эти классики наши книжки.

Все, что описал здесь Слуцкий, – это создание мощной внутренней силы поэта, которая восстанавливает разрушенные новой властью духовные связи и “ценностей незыблемую скалу” внутри пространства русской поэзии. И тут вспоминается “Рассвет на рельсах” Цветаевой, такие же “восстановительные стихи”.

Покамест день не встал

С его страстями стравленными,

Из сырости и шпал

Россию восстанавливаю…

Так, под упорством глаз

Владением беслотнейшим

Какая разлилась

Россия – в три полотнища!

Цветаевским “владением бесплотнейшим” владееет и Слуцкий. Но он восстанавливает не Россию, а русскую поэзию после большевистского погрома в ней. Оба поэта используют два главных сильных глагола – “восстанавливать” и “пускать”, “пускать” – в смысле отправить в определенное место. Цветаева отправляет по рельсам вагоны с погорельцами, ведь в новой обнищавшей России они месяцами ждали эшелонов, чтобы уехать от своих сгоревших деревень и спастись (“По сырости пущу Вагоны с погорельцами…”) И Слуцкий пишет “пускаю” – и только это одно слово способно перенести информацию из цветаевских строк (рельсы, пути, вагоны) в его стихи – и он, таким образом, ставит вагоны с большевистскими литераторами на дальние, тупиковые пути вокзала. Слуцкий освобождает поэзию от тех, кто пишет “ради славы, ради хлеба, главным образом, ради удобства, прежде званного просто комфортом…”

И у Цветаевой тоже создается новая Россия – “Без низости, без лжи…”

Поэт возвращает русской поэзии высоту (“Поднимаю повыше небо…”) и единство – целостность ее вне времени (“классики листают наши книжки”). Оба стихотворения написаны с акцентом на «Я» поэта-творца новой реальности.

В стихах Цветаевой есть даже некоторая инструкция для поэта, творящего в стихах иную реальность. ”Во всю горизонталь Россию восстанавливаю” и “По линиям, по линиям…” – так у Марины Цветаевой. Слуцкий понял и принял этот геометрический способ для работы воображения, но его направлением была не только горизонталь, но и вертикаль (Поднимаю повыше небо – устанавливаю повыше…).

Есть и еще несколько близких черт у Слуцкого с Цветаевой. Например, это их отношение к поверженному врагу. ”Марина Цветаева – всегда на стороне поверженного, ее жалость и милосердие всегда сильнее ненависти и гордости.

Когда белогвардейские войска под командованием генерала Мамонтова подходили к Москве, на 1-ю годовщину Октября, и, как многим тогда казалось, должны были покончить с большевиками, Цветаева написала стихотворение, призывающее к прощению бунтовщика Стеньки Разина, олицетворявшего собой разгулявшуюся стихию народной вольницы:

Царь и Бог! Простите малым -
Слабым – глупым – грешным – шалым,
В страшную воронку втянутым,
Обольщенным и обманутым, -

Царь и Бог! Жестокой казнию
Не казните Стеньку Разина!

(из статьи Льва Писарева “Слово в защиту поэта”)

У Слуцкого, фронтовика и политрука, автора лучших стихов о войне, есть несколько стихотворений о его особом внимании и жалости к немцам.

И дунул вальс про Голубой Дунай.
Такая у него была замашка.
Его кормили кашей целый день
И целый год бы не жалели каши,
Да только ночью отступили наши -
Такая получилась дребедень.
Мне – что?
Детей у немцев я крестил?
От их потерь – ни холодно, ни жарко!
Мне всех – не жалко!
Одного мне жалко:
Того, что на гармошке

вальс крутил.

И в этих строчках из стихов “Говорит Фома” есть ощущение сострадания к пленным:

Мне вспоминаются хмурые немцы,
печальные пленные сорок пятого года,
стоявшие – руки по швам – на допросе.
Я спрашиваю – они отвечают.

Печальные пленные, почему они вспомнились ему в этих стихах о неверии? Почему важно, что именно они, немцы теперь никому не верят? А ответ уже был раньше, у Цветаевой в ее стихах о белых и красных:

Все рядком лежат -
Не развесть межой.
Поглядеть: солдат.
Где свой, где чужой?

Белый был – красным стал:
Кровь обагрила.
Красным был – белый стал:
Смерть побелила.

- Кто ты? – белый? – не пойму! – привстань!
Аль у красных пропадал? – Ря – азань.

И справа, и слева,
И сзади, и прямо,
И красный, и белый:
- Мама!

Без воли – без гнева -
Протяжно – упрямо -
До самого неба:
- Мама!

Тут и материнская жалость к юным воинам, поверившим пропаганде, и глубокая убежденность поэта в том, что все люди равны перед Богом, и каждого ей жаль. Близки к этим стихам и другие стихи Слуцкого, но поэт идет дальше, он пишет о том, что происходит с людьми после войны:

Смолоду и сдуру -
Мучились и гибли.
Зрелость это сдула.
Годы это сшибли.

Смолоду и сослепу
Тыкались щенками.
А теперь-то? После-то?
С битыми щеками?

А теперь-то, нам-то
Гибнуть вовсе скушно.
Надо – значит, надо.
Нужно – значит, нужно.

И толчется совесть,
Словно кровь под кожей,
В зрелость или в псовость.
Как они похожи.

Это Слуцкий написал о себе и о своем поколении, о котором он мог бы сказать стихами Цветаевой:

В страшную воронку втянутым,
Обольщенным и обманутым…

Так завершается один из диалогов Слуцкого с Цветаевой.

Диалоги Слуцкого с другими поэтами – тема интереснейшая, и это еще одна грань тайнописи Слуцкого, из которой он и не делал тайны.

Слуцкий говорил в своих стихах с Мандельштамом, Блоком, Пастернаком, он постигал Уитмена, когда переводил его стихи, а после продолжал свой разговор с ним. Стихотворения-отклики, а их у Слуцкого десятки, будто “драгоценнейшая оправа” обрамляют портрет большого русского поэта, мастера поэтического диалога – Бориса Слуцкого.

Эмилия Обухова

Вы предложили рассказать о себе, но скромный не ответит, а нескромный наврет, так как мне поступить? О войне я сказал в короткой заметке в конце этой статьи, а о себе решил предложить написать знакомым, если согласятся. Это письмо написала моя переводчица Людмила Олеговна Бокова – блестящий специалист, широко и всесторонне образованная женщина, очаровательная собеседница с искрометным юмором, огромным познавательным и жизненным опытом, тонким чувством литературы, проникновением в суть бытия и непревзойденной стойкостью во всех жизненных коллизиях. Людмила Олеговна хорошо разбирается в мировой литературе и сама пишет превосходные новеллы и стихи. Ей слово.

Любченко Николай Павлович родился 8 декабря 1923 года в Харькове, окончил десятилетку в 1941 году, за 5 дней до начала Великой Отечественной войны. Он прошел всю войну с первого до последнего дня на Ленинградском, Волховском и Прибалтийском фронтах, имеет много наград; после войны пошел работать слесарем на завод, закончил Политехнический институт без отрыва от работы, вышел на пенсию в 1985 году в должности заместителя начальника заводского технического отдела.

Стихи и прозу Николай Павлович начал писать на Лениградском фронте в период передышек. От природы “ранимый”, остро переживавший любую несправедливость мирного времени, на войне, где правят сила, ненависть, смерть – просто воспринимал происходящее оголенными нервами. Выход из такого состояния – безумие или стихи (что, в принципе, одно и то же).

Конечно, печататься начал только после войны – заводские, районные многотиражки, газеты, потом (когда дети переехали в Канаду) – с помощью неутомимой просветительницы Марины Коган – в ее журнале “Русский Ванкувер”, потом – с помощью замечательной русской женщины – Веры Капинос – выпустил две книжки: “Букварь бытия” и “Раны памяти” (сейчас имеются в “Русском доме” и в русских книжных магазинах). Стихи из них неоднократно печатались в газете «Ванкувер Экспресс».

Ирина Генералова организовала в год приезда вечер встречи – презентацию творчества Любченко, где поэт впервые читал для ванкуверской публики.

В День 60-летия Победы на празднике, организованном Светланой Сосновой, подарил всем ветеранам по своей книжке военных стихов. Подготовил третью книжку, работает над четвертой, подготвил к печати более 300 рассказов на темы «война», «детектив», «лирика», «фантастика», «природа», «политика» и тд. Всегда рад встрече с читателями – его электронный адрес – Oclon17@mail.ru.

OCLON – ПО ФАМИЛИИ РОДНОЙ ТЕТКИ – ОКЛОН, в девичестве МОРОЗОВОЙ Екатерины Николаевны, проживавшей до войны в Таллине, затем в Познани (Польша), имевшей двух дочерей – Киру и Мару; Николай Павлович будет признателен за сведения о них.

Ему многие пишут из Росии, Украины, из газет, издательств, приходов, просто читатели и переводчики.

Вот письмо от читателя из Ванкувера, Владимира Крылова, ветерана 2 мировой войны: “..Попалась мне в руки на окраине города книжка под названием “Раны памяти” – в неприметном мини-магазинчике, бесплатно лежащая на полках. Я взял ее. И вот который день не могу оторваться: читаю и плачу. Это же событие! И пишет кровью сердца. Советую всем русским – пожилым, а тем более участникам Отечественной войны: найдите, это покажет вам, что ни вы не забыты, ни война. Кстати, книжки бесплатно лежат в русских книжных магазинах. Если уже нет, то не постесняйтесь обратиться прямо к автору, он – человек контактный, по-русски приветливый и не гордый.”

Вот названия некоторых его стихов:

Война не покидает сны

Я от полка один остался

Я хотел бы оплакать павших

Я отошел от молодежи

УБЕЙ СОСЕДА!!!!!!!!

Страшней, гаже и гнусней, отвратительней войн – только политика, которая и создает их. Именно правительства готовят войска, оружие, арсеналы смертоносных взрывчатых и отравляющих средств, заставляют молодежь маршировать, ходить в военные походы, бросаться в штыки, колоть, рубить, душить, стрелять – вместо того, чтобы сеять, строить города, осваивать пустыни, разводить животных. Ведь проще отнять у того, кто послабее, но уже потрудился и вместо средств убийства готовил средства жизни, вместо пороха – муку, вместо пушек-плуги, вместо танков -трактора, вместо бомб-дома.
Армия у нас не для нападения – мы просто готовимся защищаться! Значит, предполагается, что нападут на нас? ТО ЕСТЬ, ОСНОВА БЫТИЯ НА ПЛАНЕТЕ – НАПАДЕНИЕ и ЗАХВАТ, ОТНИМАНИЕ СИЛЬНЫМ У СЛАБОГО. ЗНАЧИТ, СИЛА И ЗЛО ПРАВЯТ МИРОМ.
И вот идут ваши сыны со штыками наперевес, а им навстречу такие же мальчишки тоже со штыками наперевес и начинают колоть, резать и рвать друг друга на куски под ваши же аплодисменты!

Вот на парадах на груди ветеранов грозди орденов и медалей – за каждого убитого соседского сына. А у генералов и правителей – за миллионы. Кто же считает народ?! Помните волжский голод? Люди вымирали районами. Кто мог, плелся к границе богатого юга, а там встречали пулеметами – братья братьев! Трупы запрудили реки, и тогда впервые в пресные воды ринулись акулы на даровой пир, посоленный кровью. Кстати, только акулы рвут своих же сородичей. Но и те не создают армий и не учат искуству убийства подрастающее поколение. Ходили слухи, что предприимчивые торговали речным мясом.

УБЕЙ СОСЕДА!!! Как воспитать ненависть к врагам вокруг,…которых нет? Как иначе подготовить мозг к убийству себе подобного? Всадить в него штык? Выстрелить в голову? Вырезать печень ? Вырвать глаз?

ПЕРЕКЛИЧКА после боя

ИВАНОВ ? – ЕСТЬ,

ПЕТРОВ? – УБИТ

ЧЕРНОВ ? – РАНЕН

СИДОРОВ? – УБИТ

ПАВЛОВ ? – УБИТ

КОРНЕВ? – УБИТ

- ДАЛЬШЕ ПО СПИСКУ

ВСЕ УБИТЫ, ОДИН Я.

-КТО это -”Я”?, – КТО ТЫ ?

- А ТО ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ – СОВЕСТЬ ТВОЯ.!!!!!!

- Не ври, она давно убита!!

КАК МОЖНО РАССКАЗАТЬ О ВОЙНЕ ?!!

В последней танковой атаке,

Когда Косая шла ва-банк,

Как я завидовал собаке,

Что с воем кинулась под танк!

КАК МОЖНО РАССКАЗАТЬ О Своей смерти?

За все века ни Бог, ни черт

Еще не произнес: “Я мертв!”

Простите грустные стихи,

Они пришли из дальней дали,

Где нас карали за грехи,

Которых мы не совершали…

Неведомы людские судьбы

Всем правит высший судия,

А мне хотелось возвратить бы

Былую радость бытия.

На что мне сердцем опереться,

Припасть, рыдая, к чьим ногам?

Где, у кого душой согреться?!

Где любят нас – я не был там…

Нас приучили относиться

Ко всем живущим, как к врагам.

Конечно, жизнь была полна:
Паденья, взлеты, штиль и грозы,
То волчье солнышко – луна,
То жар и  ведро, то морозы,
Любовь, измена, смех и слезы,
Но в  памяти – одна война.
Все смертные метаморфозы
И в 18 – седина.
И горе сверх разумной дозы -
Не рассказать и не забыть
И не пропеть и не проплакать,
Во сне – врага сдержать, убить.
Броски, походы и атаки.
Смысл бытия – чужая смерть,
Под божие благословенье,
А впереди – хоть круть, хоть верть
Навечное исчезновенье.
Смерть на фронте со всех сторон -
Где укрыться на ночь солдатушке?
Но коротким, не вечным сном,
Ну, конечно же, в земле-матушке,
Что приютом будет потом.
Возьму в пригоршню  землю мягкую,
Между пальцами разотру,
Попрощаюсь с ней, покалякаю,
В смертный бой уйду поутру…