Олег Иванович Пустырников частенько отлучался на рыбалку, за что ему то и дело влетало от жены, вечно недовольной тем, что муж занимается какой-то ерундой. По ее твердому убеждению, было бы куда лучше, если бы муженек помог прибраться в доме, совершил пробежку по магазинам, базарам и вообще культурно провел время. Пойманная же рыба в счет не шла. Супруга заявляла: наловил окуней – сам и чисть!

Олег Иванович не огрызался, молчал, как рыба, опасаясь, что в другой раз его просто могут не допустить до любимого занятия, что было бы для него высшей мерой наказания. К этому следует добавить, что жена ворчала всегда, независимо от того, поймал ли супруг рыбу или не поймал, пришел ли под мухой, или был трезв как стеклышко.

- Уж нашел, чем заниматься, неужели не существует ничего другого?! Или, может, я тебе так надоела, что ты и дня не можешь побыть дома?

Супруг и на этот раз на всякий случай промолчал. Но жена требовала немедленного ответа на поставленный вопрос. И глянула на мужа так, что тот провалился бы под лед, если б дело было на рыбалке. Но тут проваливаться было некуда при всем желании. Поэтому супруг стоял перед женой навытяжку, как стоит разве что солдат перед командиром, даже не шевельнувшись. И это дало свои плоды.

- Ладно, ладно, раз не сидится тебе дома, тогда придется мне посидеть около тебя хоть разок. Возьмешь меня на рыбалку? – неожиданно выпалила любимая супруга.

Олег Иванович готов был услышать от жены все, что угодно. Но чтобы такое…

- Не возьму! – как отрезал он.

- Это почему же?!

- А потому, что ты там замерзнешь и всю рыбу распугаешь своим ворчанием.

- А ты почему не мерзнешь?

- Потому что одеваюсь соответственно.

- И я оденусь соответственно, – ехидно выдала супруга. – Очень даже соответственно.

- У тебя и валенок нету и шапки…

- Не беспокойся, завтра же куплю.

- А знаешь, во сколько надо вставать?

- Еще тебя могу разбудить…

- А удочка, мотыль, леска, мормышки?

- А ты разве не поделишься со мной?

- Ладно, ладно, делай, что хочешь! – пробурчал супруг, не воспринявший разговор всерьез.

Но, как очень скоро оказалось, супруга вовсе не собиралась шутить. Уже к вечеру рядом с мужниными рыбацкими прибамбасами откуда-то взялись валенки и зимний рыболовный костюм. А рано утром жена предстала перед совсем уж запуганным супругом в полном обмундировании и даже с удочкой в руках, правда, летней. Увиденная картина настолько потрясла супруга, что он, и без того обычно молчаливый, не мог выдавить из себя ни слова. Разве что издал один звук, больше похожий на вой.

- Ну так что, едем или не едем?!

В ответ Иваныч только покачал головой и, наконец, обрел дар речи:

- Придется, куда деваться!

А вскоре уже такое классическое произведение российского автопрома, как “Жигули” шестой модели, металось среди сугробов, оставляя за собой искристую снежную пыль. Всю дорогу молчали, лишь изредка завязывался диалог:

- Ой, какие деревья, как в сказке!

- Вижу!

- Ой, смотри, лисица бежит!

- Вижу!

- Ой, какое солнце!

- Хватит ойкать, – фыркнул супруг, – зима, она и есть зима…

На том диалог и прервался. Муж сосредоточенно вел авто строго по курсу, жена, напротив, вертела головой, насколько позволяла шея. Проявление любопытства продолжалось вплоть до прибытия в конечный пункт. Хотя это было только начало. Машин, облепивших водоем, было ничуть не меньше автостада, расположившегося где-нибудь возле супермаркета.

- А что это они тут делают? – осторожно спросила жена.

- То же, что и мы.

- А я-то думала, что мы будем здесь одни, а тут как на базаре. Неужели все приехали из-за трех пескарей?

- Таковые тоже имеются, – выдал Олег Иванович и с усмешкой окинул взглядом супругу в неуклюжих рыбацких доспехах.

- Хватит издеваться над начинающим рыболовом, лично я приехала за крупной добычей, – парировала жена. – Мне твои пескари вот здесь сидят…

Покуда муж буравил лунки, жена буравила его взглядом и одновременно попивала ароматный чай.

- Можешь приступать к работе, – наконец отрапортовал супруг. – Лунка просверлена, удочка настроена, мотыль насажен.

- А что дальше?

Олег Иванович опустился на колени (конечно же, не перед супругой) и стал медленно и плавно приподнимать удочку, отчего зашевелился-заиграл кивок.

- Хватит рыбу дразнить, дай-ка и мне попробовать.

Жена с трудом отогнала от лунки мужа, вырвала из рук удочку и уселась на рыболовный ящик. Иваныч молча наблюдал за происходящим, покачивал головой, а потом и вовсе махнул рукой и стал сверлить новую лунку. Процесс бурения неожиданно был прерван криком: “Поймала! Поймала! Смотри, какая рыбина!”

Представителем мира пресноводных оказался лупоглазый окунь-горбач граммов на двести.

- Вот каких надо ловить! А то приносит домой всякую мелюзгу!

Парировать было нечем. Тем более что последовала новая поклевка, и на льду оказался еще один полосатый хищник… Супруг же в тот день довольствовался ершами.

Обратный путь не казался таким долгим. Супруга попросила остановиться возле магазина. Вышла оттуда с каким-то свертком.

- Держи, это тебе лично от меня.

- Что там?

- Дома увидишь.

В пакете оказалась бутылка марочного коньяка… А в следующую субботу, проснувшись рано утром, Олег Иванович застал жену в полном рыбацком обмундировании.

- А за мотылем можешь не заезжать, я уже купила целых три коробки…

Леонид Соколов

Марья Петровна Сидоркина из числа тех женщин, которых если что и украшает, то завидная скромность. Другим украшением и даже некоторым богатством являлись года. Сколько именно этого богатства было у М.П. Сидоркиной – мы точно не знаем. Да и зачем считать чужое добро…

Так что отыскать в мадам Сидоркиной нечто интригующее нелегко. И что тут отыщешь, – женщина как женщина, таких тысячи. Вот пробежит она серой мышкой – и внимания никто не обратит, даже коты.

А пробежала она куда? Может быть, в салон красоты или модный бутик? Какой там бутик… В лучшем случае – на вьетнамский рынок за босоножками одноразового использования. Как говорится, не до жиру… Дабы подзаработать хоть на какую-то жизнь, Марья Петровна разрывалась на такое множество частей, что потом с трудом складывалась обратно. Берется госпожа Сидоркина за самую неблагодарную работу, хватаясь за все сразу, – и за тряпку, и за ведро, и за сердце тоже. А есть ли у Марьи Петровны муж или его заменитель? Вроде бы как и есть, и вроде бы как и нету. Даже соседи не могли сказать ни да, ни нет, разве что поговаривали, дескать, ходит иногда какой-то…

Эх, проза жизни, серая проза. Ну какая там поэзия в обыденно-обеденной жизни и тем более в ведре и тряпке?! Но ведь надо же кому-то… А кому, как не инженеру и тряпку в руки! Да, мы совсем забыли упомянуть, что все-таки главная специальность госпожи Сидоркиной – инженер. Именно так в дипломе и сказано. Но мало ли что там сказано. А вот когда с работы уволили, вообще ничего не сказали, и говорить было некому, так как завод под рынок приспособили. А раз приспособили, тоже приходится приспосабливаться…

Итак, мы оставили уважаемую Марью Петровну в тот момент, когда она куда-то спешила. Вот уже и добралась до цели. Что там за вывеска такая? Эх, не успели даже прочитать. Только мелькнуло “научно-производственное”…

Это для кого-то научное. А Марья Петровна лучше других знает, чем тут занимаются и сколько бутылок в каждом кабинете набирается за сутки, поскольку доступ имеет в любую дверь. Ключи у нее есть.

Одни работники бегут домой наперегонки с секундной стрелкой, а других за уши не вытащишь. Все у компьютеров просиживают. Ребята молодые. Сидоркина иной раз даже покрикивает на них: “А ну, убирайтесь отсюда!” А те в ответ: “Ты, Петровна, не мешай, мы сами уберемся!” И только посмеиваются. А иной раз даже помогают ведро воды принести или мусор выбросить.

А про компьютеры мы заговорили здесь неспроста, поскольку не будь их, все бы сложилось совсем по-другому…

Так вот, занимается Марья Петровна своим делом и еще в сторону компьютера поглядывает одним глазом. А поглядывает потому, что там что-то интересное появляется, то симпатичные девушки, то парни. И до того Петровна загляделась на одного из них, что даже ведро с водой опрокинула. Поворчали компьютерщики немного, а потом их начальник Владимир Иванович и говорит: “А что, Марья Петровна, нравится парнишка?”

“Хорошенький!” – только и произнесла она.

“Да мы тебе еще лучше найдем!”

“Где ж такого достать-то? На дорогах вроде не валяются”.

“Смотря на каких дорогах, а мир тесен. С тебя только фотография. Ясно?”

Серая мышка тихо кивнула головой…

И с той минуты, вселившей в ее душу какую-то надежду, Марья Петровна стала возвращаться в положение, когда женщина чувствует себя именно той нежной и нужной, хрупкой, загадочной, стремящейся к красоте, какой ее сконструировал Господь.

С работы она не шла, а летела, и на обычно хмуром, как дождливое утро, лице нашлось место для улыбки.

И дома запыленное зеркало, в которое старалась не смотреть, чтобы не испугать саму себя, аккуратно протерла и вертелась перед ним аж до ночи…

А утром уже куда-то помчалась. Вы даже не поверите – в парикмахерскую! Где терпеливо высидела целых три часа кряду… И превратилась из мышки-норушки в… В кого именно она превратилась, пока секрет! А из парикмахерской – прямой наводкой – в фотоателье!

Денька через три фотографии в цветном исполнении и в количестве шести штук были вручены хозяйке.

В тот же торжественный вечер Марья Петровна явилась на работу. Именно явилась, как является в наш дом что-то светлое и красивое… В вечернем платье и с такой прической, что мужское население просто взвыло от дикого восторга, с трудом признав в роскошной госпоже серую мышку. Вот тебе и женщина, вот тебе и вечная загадка. Фотографии Марьи Петровны тоже приняли “на ура”, загнали их в интернет и…

Помчались галопом дни, подстегиваемые разными проблемами. И опять эти дни сделались все одинаково серыми, беспросветными. И от прически уже не осталось и следа, и в зеркало смотреться не хочется…

Как вдруг однажды, придя на работу, услышала: “Глянь, сколь мужиков с ума посводила! Ведро – в отставку, тряпку- в сторону, выше голову, Марья Петровна!”

Желающих познакомиться с бывшей серой мышкой оказалось столько, сколько Марья Петровна и во сне не видела. Послания были и из Америки, и из Канады, Англии, Австралии и даже из Африки… И не просто послания, некоторые даже объяснялись в любви и готовы были следовать за госпожой Сидоркиной хоть на край света. Вот такие они – мужики! И ведь не просто мужики, а бизнесмены, фермеры и даже один политик.

А ей много было не надо. Надо было всего одного, но чтобы был свой – личный, непьющий, любящий, карманный. А еще лучше – с карманом.

Ничто не устоит перед натиском женщины, наконец-то поверившей в свои силы…

Уж теперь-то она решила ковать свое семейное счастье, не отходя от компьютера, отбросив все другие дела в сторону. И счастья этого было немало. Будущее смотрело на Сидоркину мужскими глазами – зелеными, карими, голубыми, но главное – влюбленными. Смотрело пристально, внимательно, заботливо и чисто. И глаз этих было так много, что просто глаза разбегались.

Начался некий естественный отбор мужского населения. Причем самый суровый отбор. Вначале Марья Петровна выбрала страну, потом – специальность и интересы. В конце концов из нескольких десятков претендентов на должность будущего супруга были отобраны пять, с которыми и продолжились интернетовские отношения.

Вскоре прилетел один из них. Явился не дожидаясь, когда его пригласят. Марья Петровна даже прическу не успела сделать, дома – шаром покати. А этот американец все твердит, мол – люблю да люблю. Но только Сидоркиной он не понравился. Хотя вроде бы представительный мужчина и все на месте. И подарки такие привез. Все равно отшила… И второго отшила и третьего… А как увидела четвертого – все, сердце тревожно забилось в груди, засмущалась вся, зарделась. Пропала женщина, по самые уши втюрилась.

Что же представлял собой покоритель сердца – канадец? Повстречай его на нашей улице – и внимания не обратишь. Обычная стандартная физиономия, каких тысячи, разве что чуть глаже, чище, спиртным не пахнет и говорит по-английски… Выходит, не в физиономии дело. Выходит, есть что-то еще. Что именно еще (кроме денег, разумеется) – это уже новая загадка. И теорема Том + Марья = Любовь была блестяще доказана!

Говорят, на проводах молодых за океан видели и того самого мужичка, который к Марье Петровне иногда в гости наведывался. И еще говорят, будто тот был трезв и даже слезу украдкой вытирал. Только поздно все это, дорогой, поздно.

Была серая мышка, и не стало. Превратилась она в царевну-лягушку!

Эх вы, мужики отечественного производства! Да где ж вы раньше были, почему чисто российская баба досталась не вам? Куда ж вы смотрели и почему не увидели скромную красоту, эту милую улыбку, небесную голубизну глаз, не оценили трудолюбие, с которым  она тащила на хрупких своих плечах весь груз забот? А вот за морем-океаном и увидели и оценили! Почему все лучшее за границу уходит? Эдак ведь скоро совсем без баб остаться можно… Вот тогда-то и взвоете!

А чем же наша героиня за океаном занимается? Вы даже не поверите! Она на солнышке загорает, ногти красит да еще по телефону общается через океан с российскими подружками. А кто же в доме убирается, кто готовит? А муж на что!

Если раньше царевна-лягушка мыла полы и вытирала повсюду пыль, то теперь любящий муж сам сдувал с нее пылинки. Если раньше она, по-мужски закатав рукава, таскала ведра, то теперь ее саму носили на руках. И Марье Петровне не оставалось ничего другого, как красоваться перед зеркалом, плавать в бассейне и оттачивать на тренажерах свою талию, стараясь довести ее до осиной… Что еще надо для полного счастья?

Возможно, возникнет вопрос: у канадцев что, своего добра мало? А ведь какие холеные красотки надменно и холодно глазеют на них со страниц тамошних журналов. Ни один мужик не устоит! Но в том вся загвоздка, что больно они холодные, почти как Северный полюс. А растапливать льды трудно, куда легче покорять сердца наших россиянок. Они и теплее, и добрее. И они все – ладные и складные, а еще всепогодные, всесезонные, всеядные. Так что канадцам не женщин не хватает, а женственности, частицы той загадочной души. Тепла и чувства, наконец…

А каким трудом наша женщина грудью дорогу себе прокладывает! Она и коня на скаку остановит, и пиджак накинутый снимет решительно, и в избу горящую войдет и пьяного муженька оттуда вытащит вместе с недопитой бутылкой. А что канадка, сидит себе на всем готовеньком и строит из себя королеву. Ее бы на месяц к нам на стажировку к какому-нибудь дяде Ване, домой бы вернулась вся как шелковая… А может, и не вернулась бы. Может, осталась бы, кто знает… Экзотика – она притягивает.

Но говорить с подругами – одно, а и повидаться хочется.

Подруги, послушав рассказы “иностранки”, загорелись желанием стать такими же. И Марья Петровна обещала в этом всяческое содействие и даже пригласила в гости…

И ведь приехали подруги, Надежда и Виктория. Не успели приехать, а кавалеры уже в очередь выстроились. А так посмотришь – ничего особенного. По российским меркам – выдры выдрами. Рыжие, тощие, изрядно потрепанные жизнью. Но, как известно, сердцу не прикажешь, любовь зла… Но не будем продолжать и без того известную пословицу, эдак и обидеть можно. И опять все как в сказке вышло. Обе птички (они же выдры) замуж вышли.

А дальше было больше: три российские женщины объединили свои усилия и создали брачное бюро. Возглавила его, как можно догадаться, Марья Петровна. И тут уж закрутилось, завертелось дело, да с такой быстротой, с какой крутится разве что колесо автомобиля…

Очень скоро они уже перезнакомили и переженили столько канадцев и россиянок, что нашим мужикам уже ничего не осталось… И тогда они стали знакомить российских мужиков с канадками. И говорят, что уже пошли первые браки, и дети тоже пошли, и говорят они на обоих языках…

И пусть себе говорят, главное, чтобы не говорили ничего плохого!

Леонид Соколов

В Йошкар-Оле жила молодая семья. Лиля, Саша и маленький Рома. Жили очень дружно, ладно, малыша своего растили с любовью. Квартирка у них была крошечная, но зато своя – и кухонька, и ванная, только балкона не было. Их и вообще не полагалось в малосемейках тех лет – строилась пятиэтажная без никаких излишеств коробка с длинными коридорами, в которые выходили двери всех квартир, красилось все в темно-зеленый или коричневый цвет… И заселялся дом счастливыми молодыми семьями. А счастье здесь было неподдельным, ведь так радостно молодым жить отдельно от родителей, опека которых им кажется тягостной, а часто, что уж греха таить, бывает и на самом деле невыносимой. А когда отдельно от родителей – тогда и отношения с ними прекрасные, и в гости друг к другу приятно ходить – уже почти на равных с ними!

Родители Саши жили недалеко, через два квартала. Они с удовольствием приходили к молодым, приносили внуку гостинцы, иногда забирали его к себе, давая молодежи возможность сходить к друзьям или в кино. Выбор сына они уважали, невестку, татарку по национальности, приняли спокойно, хоть и без особой радости. А позже, узнав ее получше, стали относиться к ней как к родной. Удручало их то, что со сватами не общались, даже и не видели их никогда. Хоть и жили родители Лили не так далеко, в небольшом чувашском городке Шумерля, съездить туда на «Волге» не проблема, да вот так все сложилось…

Не хотели в татарскую семью русского зятя, что тут будешь делать. Жестко сказал дочери отец: «И свататься пусть не приезжают, на порог не пущу. И ты, коли не выбросишь этого парня из головы, на глаза не показывайся, не дочь ты нам больше!» Плакала девушка, вместе с ней и мама ее, но характер главы семейства обе знали – не уступит, тверд он в упрямстве своем. Любовь оказалась сильнее дочерней привязанности – уехала Лиля на очередную экзаменационную сессию в свой институт – и не вернулась из Йошкар-Олы. Расписались в загсе, а свадьбу делать не стали, горько было молодой праздновать без родительского благословения.

Лиля посылала родителям открытки к каждому празднику. Звонила она домой, только когда отца дома не было, рассказывала матери, что институт оба закончили, работают на заводе, квартиру вот получили… Мать говорила, что отец и сам не рад своему характеру, но признать свою ошибку не может, страдает от разлуки с дочкой, а простить не хочет. Хотя, когда родилась первая внучка, дочь Лилиного брата, дед попросил, чтобы малышку Лилией назвали… Вот теперь в большом родительском доме снова Лилечка появилась, уже ходить начинает.

А когда родился маленький Рома, мать прислала посылку с детскими вещами, очень жалела, что сама приехать не может, и писала о том, что отец заметно обрадовался известию о рождении внука, но, выдерживая характер, пробурчал только: «Пусть здоров будет, урус малай (русский мальчишка)!»

Жизнь невозможно повернуть назад, как поется в песне. Да и не хотелось Лиле другой жизни. Она была счастливой женой, счастливой матерью. Единственное, что омрачало жизнь – это разлука с родными. Частенько задумывалась она о том, как было бы хорошо снова услышать ласковое «кызым» (доченька) от отца, обнять постаревшую маму, походить по широким белым половицам родительского дома… Но и в страшном сне не могло ей присниться, что совсем скоро ей придется поехать в отчий дом в смятении и горе.

Беда страшна своей неожиданностью. Ясным субботним утром принесли телеграмму из ее родного города. На сероватом бланке вкось наклеена полоска, на ней три слова: «Приезжайте все умерли». Лиля долго не могла понять смысл этих слов, стояла, прислонившись к входной двери, и снова их перечитывала. Проснулся муж, взял бланк из ее рук… Только тогда она стала понимать, что случилось самое страшное – все ее родные умерли! Александр быстро собрался с мыслями, накапал жене валерьянки, усадил ее в кресло. Она сидела застывшая, без слез и без мыслей. Очнулась только когда муж, успевший собрать необходимые для нее и ребенка вещи, вывел их во двор и усадил в подъехавшую отцовскую «Волгу». На крыше машины был закреплен обернутый тканью большой траурный венок…

Ехали молча. Только малыш что-то лепетал на руках у бабушки, да и он скоро уснул. Один только раз свекор недоуменно сказал: «Ну как это так – все умерли! Угорели они, что ли? Так ведь лето!»

Вот и родная улица, старенькие частные дома. Все здесь как всегда, знакомые лица соседей. …Они улыбаются ей, они что, ничего не знают?! Родной дом стоит такой же, как и раньше, белые занавески на окнах… Боже, как же это? Мама выглянула в окно и, всплеснув руками, побежала к дверям!

Лиля только в романах читала, как дамы то и дело падают в обморок, теряют сознание. Сама никогда ничего подобного не испытывала. Поэтому, очнувшись от резкого запаха нашатырного спирта, не сразу поняла, где она. Обнаружила, что лежит на своей девичьей кровати, а вокруг нее и мама, и папа, и ее муж! А у отца на руках ее сын Ромка… В большой комнате слышен голос брата, что-то объясняющего свекрови. Все живы и здоровы! Что же все-таки произошло, ведь телеграмма была на самом деле! Да вот она, в руках у мужа, он как раз рассказывает родителям, как утром ее принесли…

Все объяснилось, когда отец рассказал, что сегодня на рассвете он проснулся с внезапной решимостью исправить затянувшуюся неправильную семейную ситуацию. С этой мыслью он, даже не посоветовавшись с женой, пошел на телеграф и написал на бланке следующие слова: «Приезжайте все в Шумерли». Отдал бланк в окошко, заплатил, сколько сказали, и довольный собой, вернулся домой. Дома никому ничего не сказал, решив, что приезд Лили с семьей будет для всех приятным сюрпризом.

Что и говорить, сюрприз удался на славу!  Никто ведь и предположить не мог, что молоденькая приемщица спросонья вычеркнет не только предлог «в», но и соседнюю букву «Ш», а   телеграфистка отстучит только оставшееся!

…Когда все разъяснилось и страсти улеглись, примирившиеся родственники два дня праздновали!

А с траурным венком поступили так: заехали на местное кладбище и положили на одну из недавних могил, сказав при этом: «Пусть земля будет пухом всем лежащим здесь».

Елена Шувалова

175 лет назад, 27 января 1837 года, в 5 часов дня, произошла та роковая дуэль, после которой, по словам Жуковского, «зашло солнце нашей поэзии» – погиб великий русский поэт Александр Пушкин. Еще утром того же дня Пушкин совершенно спокойно написал письмо детской писательнице Александре Ишимовой:   «Милостивая государыня Александра Осиповна. Крайне жалею, что мне невозможно будет сегодня явиться на Ваше приглашение… Сегодня я нечаянно открыл Вашу «Историю в рассказах» и поневоле зачитался. Вот как надобно писать! С глубочайшим почтением и совершенной преданностью честь имею быть Вашим  покорнейшим слугой. А. Пушкин, 27 января 1837 г.»

Потом он так же спокойно отправился к месту дуэли, к перелеску у Черной речки. Условия дуэли, по настоянию самого Пушкина, были смертельными – стрелялись на расстоянии 20 шагов. Первым стрелял Дантес и пуля попала Пушкину в живот. Раненный, лежа на снегу, он нашел в себе силы сделать ответный выстрел и легко ранил противника в правую руку.  Существует версия о том, что под мундиром у Дантеса была специально изготовленная кольчуга. Почти два дня поэт боролся со смертью. Все это время вокруг  его дома толпился народ – и литераторы, и простой люд, и офицеры, и купцы. Был сильный мороз – и люди разжигали костры. Несколько раз в день Жуковский вывешивал на крыльце бюллетени о состоянии здоровья Пушкина. 29 января 1837 года в 14.45  великий поэт скончался. И началось его вхождение в бессмертие.

Первый музей Пушкина в Ленинграде был открыт 13 февраля 1927 года в доме княгини А.Н. Волконской на Набережной реки Мойки, 12, который семья поэта снимала с начала сентября 1836 года. К 10 февраля 1937 года – 100-летию со дня смерти поэта – этот музей был существенно расширен и переоборудован.

Бывая много раз в служебных командировках в Ленинграде, я обязательно посещал этот музей. И каждый раз меня поражало одно и то же – переводя экскурсию в кабинет поэта, где он умирал, экскурсовод (независимо  от его пола и возраста) с дрожью в голосе и со слезами на глазах рассказывал о последних днях поэта. Рассказывал так, как будто говорил о своем очень близком родственнике или друге.  Об этом я и написал свое стихотворение: «В музее Пушкина на Мойке».

Сюда его примчали с Черной речки,
Был весь в крови он и стонал от боли.

Зажгли в квартире траурные свечи
И на компрессы в речке лед кололи.
Здесь, умирая, он шептал: “Прощайте,
Дышать мне трудно, жизнь завершена”.
Вокруг стояли в горе и печали
Заплаканные дети и жена.
Толпился здесь взволнованный народ -
На улице и в комнатах передних…

…И плакал каждый раз экскурсовод,
Когда рассказывал о днях ЕГО последних.

Аркадий Белкин

Давно это было, уже больше тридцати лет прошло. А все никак не забываются те странные следы… И видел-то Османбек их какую-то минуту, но четко врезались они в память охотника-чабана, привыкшего выслеживать волков в прииссыккульских долинах. Пять растопыренных пальцев, большой палец далеко на отлете, сильно вдавленная в снег пятка… Долго листал он тогда, напугав своим непривычным поведением всю семью, учебник старшей дочки Айзады. И нашел рисунок, очень похожий на тот, прямо-таки отпечатавшийся в мозгу, и прочитал под ним: «Следы большой человекообразной обезьяны гориллы». Помнил Османбек еще со школы, что водятся такие обезьяны где-то далеко-далеко за морями, на Суматре, что ли. В общем, в Африке. А где Африка и где Иссык-куль? Потом припомнились не забытые с детства страшные сказки об огромном лесном человеке, сплошь заросшем бурой шерстью, который приходит ночью и забирает непослушных детей. Опять не сходится – он хоть и лесной и страшный, а все же человек, и следы у него должны быть похожи на человечьи. Да и не верил он, что есть на самом деле этот алмасты: сколько обошел лесных урочищ и горных ущелий – ни разу ни следочка, ни шерстинки подозрительной не видел. Но ведь те следы на свежевыпавшем снегу были, не померещились же они ему!

Долго мучило его это воспоминание, то и дело говорил дома об этом. Даже жена, привыкшая быть покорной и бессловесной, как и полагается правоверной мусульманке, робко сказала: «Может, показалось вам, ата, ведь много кумыса тогда выпили». Много выпито было и кумыса, и водки (да простит аллах), да ведь и радость была велика! Но пьяным от водки и от радости он был потом, после того дня.

А тогда, трезвый и злой, он на лошади повез жену в роддом Пржевальска, за 14 километров. Трезвым он был потому, что в тот декабрьский день намечалась облава на волков, и председатель заранее всем сказал, что у всех выпивших отберет ружья, так как лысый Сапарбай, раненный в прошлый раз, все еще сильно хромал. А злым Османбек был потому, что его жене приспичило рожать ни раньше ни позже – а именно в этот день! И вот, вези ее в роддом за следующей, восьмой по счету девчонкой! Могла бы и в юрте при кошаре родить, как всех семерых родила, да в прошлый раз долго после родов болела, к врачу пришлось везти. Врач Светлана Ивановна тогда сказала, что больше нельзя детей, мать умереть может. Да как же нельзя, если аллах посылает, жаль вот только, что одних девчонок… И так уж соседи-чабаны насмехаются, дамским мастером прозвали, а кое-кто и помощь свою предлагает! Вот сегодня на охоте он бы показал, какой он «мастер»! Опять сдал бы волчьих шкур столько, что у болтунов языки от зависти примерзли бы!..

Жена, видевшая настроение мужа и чувствуя себя виноватой, тихо лежала под кошмой, не смея даже застонать. Вот, наконец, и распахнутые ворота роддома. Османбек привычным глазом следопыта отметил, что на ровной глади свежего снега только один след – недавно выехал мотоцикл с коляской. И на крыльце родильного отделения чистый снежок… а на нем! Вот там и увидел охотник те самые следы – растопыренную пятерню! Цепочка лап спускалась по ступенькам крыльца и исчезала рядом с колеей мотоцикла… Но тут умоляюще застонала жена, а потом отворилась дверь и выглянула санитарка, пришлось чуть ли не на руках вдвоем с санитаркой тащить начавшую рожать женщину в помещение… Когда вышел, следов уже не было – на том месте стояла подвыпившая толпа чьих-то родственников и кричала что-то радостное на второй этаж…

Случилось-таки чудо – у него родился сын. Об этом Османбек узнал только назавтра, рассыльный из правления прискакал на лошади. И жену спасли, слава аллаху! Вот тогда все было: и кумыс, и водка, и жареный барашек – а как же, такая долгожданная радость! Но даже в пьяном угаре таинственные следы то и дело приходили на память. И знал охотник, что не найдет он разгадки и будет мучиться этим всю жизнь…

А в это время весь роддом смеялся, слушая веселую нянечку Наташу. Она рассказывала снова и снова, приукрашивая и дополняя новыми подробностями, сама заливаясь веселым смехом.

Выписывали домой молодую мамочку с новорожденным сыном. И так уж она домой рвалась, каждый день просила врача отпустить ее пораньше. Приехал за ней свекор на мотоцикле с люлькой, одежду привез, для малыша все необходимое. А сапоги ей на ноги – забыл. За ними муж молодой на такси поехал, вот вернется и на этом же такси с почетом домой их доставит.  Вот оделась мамочка, дед давно уже положенные подарки медперсоналу вручил, закутанного в теплое одеяло наследника неумело в охапке держит – а счастливого папаши нет и нет, видно, машина в снегу застряла. Вспотели все давно. Тут молодая и взмолилась: «Хоть в носочках до мотоцикла дойду, а там в полог с малышом завернусь, только поехали домой поскорей!». Дед и уступил, принес из люльки свои мотоциклетные краги – здоровенные кожаные перчатки с раструбами – заставил невестку натянуть их на ноги, и сам впереди малыша понес. «А она за ним идет, все пять пальцев в снегу отпечатывает, ни дать ни взять – обезьяна в модном пальто и красивой шапке!» – в этом месте рассказа Наташа смешно изображала походку молодой мамаши, боящейся поскользнуться в невиданной обувке, и все слушательницы покатывались со смеху.

…Если бы тихая Нурзида, жена Османбека, немного понимавшая по-русски, прислушивалась бы тогда к происходящему, она легко могла бы прекратить страдания мужа! Но она лежала в чистой постели, отдыхала после мук и улыбалась своему счастью, сама еще не вполне веря ему…

Елена Шувалова

Когда я писал этот очерк, то отлично понимал, что обязательно найдутся люди, которые упрекнут меня – зачем писать об этой неоднозначной личности, в определенной степени причастной к преступлениям сталинского режима? Дело в том, что, во-первых, Фадеев сам был, по сути дела, жертвой тоталитарного режима,приведшего писателя к гибели. Во-вторых, история этого человека – это неотъемлемая часть истории всей страны, всего народа. И из нее, этой истории, ничего нельзя вычеркнуть. Как писал Твардовский, «Тут ни прибавить, ни отнять – все это было на земле».

Выдающийся советский писатель и общественный деятель Александр Александрович Фадеев покончил жизнь самоубийством 13 мая 1956 года в возрасте 55 лет. На первый взгляд, его жизнь была вполне благополучной – известный писатель, лауреат Сталинской премии, депутат Верховного Совета СССР, генеральный секретарь Союза писателей СССР, автор любимого в народе романа «Молодая гвардия» – чем не успешная биография! Но в действительности его жизнь была достаточно трагична. Казалось бы, все начиналось хорошо – Фадеев 17-летним юношей участвовал в партизанском движении на Дальнем Востоке, был ранен. В 26 лет Фадеев написал на основе личных впечатлений знаменитый роман «Разгром», роман сильный по мастерству и необычный для того времени по сюжету и психологическому рисунку героев. Необычность заключалась в том, что роман заканчивается поражением, разгромом партизанского отряда. Через несколько лет он написал первые главы романа «Последний из Удэге» – тоже о гражданской войне, но закончить его так и не смог – началась его общественно-политическая деятельность. Была организована Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП) – и Фадеев становится одним из ее руководителей. Нужно сказать, организация эта была довольно одиозная – проповедывала нетерпимость к литераторам непролетарского происхождения. «Мы, мол, единственные, мы пролетарские»,- писал о ней Маяковский. Кстати, он и сам попал под эту формулировку, ему ставилось в вину его дворянское происхождение и потому он не имел права писать о Ленине и о революции. Когда партия распустила РАПП и образовала Союз советских писателей, Фадеев вошел в его руководство. В самом начале войны писатель Владимир Ставский, назначенный после смерти Горького генеральным секретарем Союза, ушел на фронт – и его должность занял Фадеев. Одновременно он был главным редактором «Литературной газеты» и военным корреспондентом «Правды» и Совинформбюро, выезжал на фронт, писал статьи и очерки. В 1943 г. по заданию партии он едет в Краснодон изучать материалы о работе подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия» и уже через несколько месяцев в газете «Правда» была опубликована его статья о молодогвардейцах «Бессмертие». С этого момента и пошли все неприятности в жизни и творчестве Фадеева. Началось с того, что, по показаниям на судебном процессе следователя немецкой полиции, подпольную организацию выдал под пытками ее комиссар Виктор Третьякевич, казненный вместе с другими комсомольцами. Поскольку его родители и брат были крупными партийными работниками областного масштаба, Фадеев сделал предателем вымышленного Евгения Стаховича, придав ему при этом некоторые детали биографии Виктора Третьякевича и схожесть фамилий. И лишь спустя многие годы, когда были пойманы несколько скрывавшихся немецких полицаев, выяснилось, что фашисты намеренно оклеветали Третьякевича и, тем самым, всю подпольную организацию. Почему тогда, в 1943 году, поверили фашистам – с позиций сегодняшнего времени понять трудно. Тем более, что сразу после освобождения Краснодона были задержаны и казнены истинные предатели – рядовой член «Молодой гвардии» Почепцов и его отчим, полицай Громов. Тем не менее, Третьякевичу не было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза, как другим руководителям организации, а его наградили только скромным орденом «Отечественной войны». Правда, на памятнике молодогвардейцам написали его фамилию. А родители его все равно тогда пострадали из-за этой клеветы. Уже когда была восстановлена правда, пионерская дружина одной из школ Москвы присвоила себе имя Виктора Третьякевича. Пионеры об этом сообщили его матери и она, со слезами на глазах, умоляла их сказать – кто же был на самом деле ее сын. Пострадали невинно и некоторые другие жители Краснодона, служившие, по версии романа, оккупантам. Они были сосланы на Север и вернулись домой лишь через много лет. В 1945 г. Фадеев написал роман «Молодая гвардия» и получил Сталинскую премию. Но уже через год в «Правде» появилось постановление Политбюро ЦК ВКП(б), в котором Фадеева критиковали за то, что он не отразил в романе руководящую роль партии. И Фадееву срочно пришлось переписывать роман, по сути дела, высасывая из пальца данные о партийном подполье в Краснодоне. В это время Фадеев горько подшучивал над собой: «Переделываю молодую гвардию на старую». Уже после смерти Фадеева Константин Симонов смело заявил, что партийная критика романа только навредила Фадееву: «Это была напрасная трата времени».

Через несколько лет после переделки «Молодой гвардии» Фадеев начал писать новый роман «Черная металлургия». Отдельные главы романа уже печатались в журнале «Огонек». Роман был посвящен новому методу выплавки металла, разработанному советскими учеными-металлургами. И тут Фадеева настигла очередная неприятность – когда уже была написана основная часть романа, выяснилось – никакого прогрессивного метода не существует, это все сплошная фикция, очередная советская мистификация. Это был действительно сильный удар по Фадееву. А ведь из опубликованных глав было видно, что написаны они рукой талантливого мастера. Вообще, Фадеев великолепно владел писательским даром, особенно ему удавались во всех произведениях лирические отступления, тонкие и душевные. Одно из самых впечатляющих мест в романе «Молодая гвардия» – это лирическое отступление о своем друге. Фадеев ввел это отступление перед тем как писать об аресте и гибели молодогвардейцев.

В марте 1953 г. умер Сталин и к власти пришел Хрущев, потом было развенчание культа личности Сталина – и для Фадеева начался последний акт его трагедии. Политику Хрущева он не смог принять и в 1954 г. Фадеева сняли с поста генерального секретаря Союза писателей, затем вывели из состава членов ЦК партии. На конференции советских писателей после 20 съезда партии его обвинили в том, что он был «тенью Сталина» и одобрял смертные приговоры в годы массовых репрессий; в том, что он Анну Ахматову и Михаила Зощенко после постановления ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград» называл «пошлостью советской литературы» и клеймил их на всех собраниях. Говорили и о том, что Фадеев несет моральную ответственность за ту кампанию борьбы с буржуазным космополитизмом, которую он проводил на посту руководителя Союза писателей. Действительно, в 1949 г. в «Правде» была напечатана редакционная статья (одним из авторов ее был Фадеев) под названием «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», послужившая сигналом к началу этой позорной акции. Все это так. Но в то же время Фадеев, как глава Союза писателей и депутат Верховного Совета СССР, в эти же годы хлопотал о выделении материальной помощи оставшемуся без средств существования Зощенко, активно и морально и материально поддерживал нелюбимых властями писателей Пастернака, Платонова, Заболоцкого. А перед войной он голосовал за выдвижение Анны Ахматовой на Сталинскую премию. Это Фадеев защитил Ольгу Берггольц , немку по национальности, от депортации. А в 1937 году он спас жизнь писателю Лазарю Лагину, автору знаменитого «Старика Хоттабыча»( на его арест Лубянка уже выписала ордер), командировав его в длительную арктическую экспедицию.

Сын Фадеева Михаил вспоминал: «После смерти Сталина и разоблачения культа личности отец остался в полном одиночестве, от него все отвернулись. Это был уже не тот Фадеев, который свято верил в правильность партийного курса». После смерти Фадеева Хрущев говорил о том, что Фадеев «активно поддерживал линию на репрессии. Оставаясь человеком умной и тонкой души, он после разоблачения Сталина не смог простить себе своего отступничества от правды. Он боялся встретиться лицом к лицу с теми писателями, которых он помогал Сталину загонять в лагеря». А первая жена Фадеева писательница Валерия Герасимова считала виновником его трагедии именно Сталина: «Саша искренне любил вождя и прошел долгий и трудный путь, прежде чем осознал, что «старик – сволочь». В этой обстановке, по-видимому, алкоголь (а он вкусил его еще в партизанском отряде) и был единственно возможным способом существования, примирявшим Фадеева с действительностью. И он пил, пил много, причем запои иногда длились неделями. И 13 мая 1956 г. наступила развязка этой трагедии. У себя на даче в Переделкино Фадеев застрелился из пистолета, оставшегося у него с гражданской войны. Застрелился через подушку, чтобы заглушить звук выстрела. Жена Фадеева, ведущая актриса МХАТа Ангелина Степанова, была в это время на гастролях за границей. На даче был только их 12-летний сын, который и нашел своего отца мертвым в тот роковой день. Первым, после звонка Миши, в Переделкино приехал член правления Союза писателей Василий Ажаев. Он-то и обнаружил предсмертное письмо Фадеева. Следом за ним, на трех черных машинах примчался министр госбезопасности Серов со своей свитой. Не выходя из машины, он рявкнул Ажаеву: «Письмо есть?» и тот покорно отдал ему письмо. После этого гебисты, даже не зайдя в дом, быстро уехали. Письмо Фадеева было обнаружено лишь в 1990 г., благодаря усилиям сына, в секретных архивах КГБ. В этом письме Александр Фадеев написал: «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии… Лучшие кадры литературы – в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, физически истреблены или погибли благодаря преступному попустительству властьимущих; лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте. Литература отдана во власть людей неталантливых, мелких, злопамятных. Единицы тех, кто сохранил в душе священный огонь, находятся в положении париев… И нет никакого уже стимула творить… Жизнь моя как писателя теряет всякий смысл. И я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни». Такое письмо, естественно, не было обнародовано. А советскому народу сообщили официально, что покончил с собой «из-за депрессии, вызванной хроническим алкоголизмом». Таким образом, даже сама смерть не избавила Александра Фадеева от клеветы и лицемерия, которые окружали его почти всю жизнь и привели к такому трагическому финалу.

P.S. Совсем недавно автором данной статьи получена информация от сотрудницы Дальневосточного журнала «Литературный меридиан» Ольги Левашовой о том, что 9-10 сентября 2011 года в селе Чугуевка Приморского края, на родине Александра Фадеева, в рамках Федеральной целевой программы «Культура России» прошли торжества , посвященные 110-й годовщине со дня рождения писателя. В этих торжествах принимали участие сотрудники местного музея А. Фадеева, писатели из различных городов России, преподаватели и студенты дальневосточных ВУЗов, артисты. Череда фадеевских праздников в эти дни была проведена на всей территории Приморского края. Так что жители Приморья до сих пор чтут память своего земляка.

Аркадий Белкин

Зимовка семьи Пашковых – самая южная в районе. Моховая тундра здесь перемежается большими участками карликовой ольхи и березы, а кое-где, по берегам ручьев и рек, растут большие, в рост человека, кусты ольхи – настоящий лес для тундрового жителя.

Охотникам-промысловикам хватает работы зимой. Спортивной охотой они, как правило, не занимаются и уж тем более не уничтожают живность вокруг своих базовых зимовий. А Пашковы вообще устроили у себя настоящий заповедник.

Опрятный, всегда свежевыкрашенный домик на излучине тундровой речки. В многочисленных озерках недалеко от избы – непуганые утки, гуси, гагары, лебеди. Куропатки «пешком гуляют» чуть ли не у самого порога, а на сопках ближнего хребта все лето можно наблюдать в бинокль пасущихся на ветру диких оленей.

Ясное дело, когда начальство нагрянет или кто из газеты, директор пушной базы старался сплавить их на образцово-показательную точку. Филипп Пашков не перечил, но и гостям не потакал. У него сразу «ломался» лодочный мотор, и он долго копался в его железных кишочках, вежливо извинившись перед гостями. Тем, впрочем, хватало экзотики и на ближних, доступных пешему, озерах. Таскали на блесну хариуса и кумжу, фотографировались у красивого водопадика, пробовали купаться и загорать, а к вечеру возвращались, опухшие от комаров и водки.

В тот раз директор попросил Пашкова:

- Фотокорреспондент вот… Краснозобых поснимать… Ты уж это… с мотором… Больной он, с сердцем чегой-то. Пешком не может… Ладно? Дня три-четыре?

Филипп, человек молчаливый, просто кивнул. Обговорили детали, и охотник ушел готовиться к вылету. Непростой, видать, это корреспондент, если директор вдруг стал так приторно вежлив.

Краснозобая казарка – на удивление пестро раскрашенный тундровый гусь. Издалека похож он, черно-бело-красный, на детскую глиняную свистульку, ожившую на синей воде. При взгляде на птицу как-то не верится в теорию эволюции, а все больше в господа Бога, создавшего чудо-гуся на радость тундровому жителю, чтобы не устал его глаз от прочих серых ее обитателей.

Первый день выдался пасмурным, и фотокор провел его, как и прочие, «налегке» – у водопадика за рыбалкой. На второй день к вечеру выглянуло солнышко. Поехали искать натуру. Волоком протащили лодку по обмелевшей протоке в дальнее озеро, и тут, наконец, на спокойной воде – четыре силуэта: две взрослые птицы и два невзрачных серых гусенка. Фотокор настроил объектив:

- Нельзя ли поближе?

Пашков сбавил обороты и осторожно подъехал поближе. Гость снимал. Затем сменил телеобъектив на «широкоугольник» и попросил «еще ближе».

- Нельзя. Видите? – охотник показал рукой вверх. Штук пять хищных чаек-бургомистров, каждая с гуся величиной, как пираты, кружили над гусиной семьей.

- Ну, Филипп Степанович, ну, миленький! Пару кадриков на цветную, японскую… И объектив – во!

- Нельзя! – тоном выше повторил Филипп. – И так два гусенка осталось. Счас пугнем взрослых, а молодежь эти разбойники враз похапают!

Но фотокор все-таки «уклянчил», и Пашков медленно повел лодку вперед. Когда до гусей осталось метров десять, взрослые птицы, до этого испуганно шипевшие, разом нырнули и растворились в темной воде. Гусята нырнули тоже, но вскоре показались из воды, и сразу же одного подхватил в воздух налетевший бургомистр. Одно движение желтым клювом, и по длинному шлангу горла прокатился комок: гусенок исчез в разбойничьей утробе!

Пока Пашков разворачивал лодку, вторая чайка выхватила из воды у самого борта последнего гусенка…

Корреспондент снимал. Пашков сорвал с головы вязаную шапчонку и с силой шмякнул ее о дно лодки.

- Ничего! Без нервов, Степаныч! Я понимаю – природа! Я успел! В полный кадр. Как глотает! Не переживай, гусей много в тундре, еще налетят, – и он хотел даже похлопать охотника по плечу, но осекся, увидев его глаза…

Филипп, только сейчас понявший, что его спровоцировали на такой кадр, был бел лицом. Наконец, четко выдохнул:

- Да ты и впрямь больной на сердце! – и зло выплюнул короткое ругательство.

Осиротевшая гусиная пара стала на крыло и отлетела в тундру. Низкое солнце пролило тяжелый красный свет на черный берег, черную лодку и черные фигуры в ней…

В. Эйснер

Как у русских (русскоязычных) не бывает Нового года без фильма «Ирония судьбы, или С легким паром!», так у канадцев (англоговорящих), похоже, не бывает Рождества без знаменитой повести Чарльза Диккенса «Christmas Carol» («Рождественская песнь»).

Это самое что ни на есть классическое рождественское произведение, впервые опубликованное в 1843 году, в преддверии Рождества можно смотреть в театрах в виде пьесы, слушать на всевозможных праздничных мероприятиях в виде музыкальных постановок. В 2009 году режиссер Роберт Земекис снял по сюжету повести Диккенса очень живой и занимательный анимационный фильм «Рождественская история» с участием Джима Керри – этот фильм в 3D-формате посмотрели, наверное, все.

Мне в этом году посчастливилось посмотреть различные постановки «Рождественской песни» три раза. Один раз это была театральная пьеса, другой раз был музыкальный концерт с чтением повести, а в третий раз – самодеятельное выступление на одной из встреч клуба изучающих английский язык. В итоге у меня стало складываться впечатление, что эта история витает в воздухе, так же как и ее главный герой Эбенезер Скрудж, носимый поочередно тремя рождественскими духами. Несмотря на «тройное погружение» в рождественскую историю в этом году, у меня не возникло и тени сомнения, хочу ли я снова смотреть постановку. Это ненадоедающая классика, и даже следя за действиями самодеятельных актеров на импровизированной сцене, я с замиранием души следила за переменой, происходящей в старом скряге Эбенезера Скрудже. И восторг не меньший, чем в первый раз, меня охватывал в самом конце повествования, когда главный герой кричит уличному мальчишке: «А висит ли все еще на витрине в мясной лавке та большая индюшка?» «Это та, которая с меня ростом?» – отвечает смышленый мальчик. «Да, да, та!» – кричит Скрудж из окна, смеясь. «Да, она все еще там!» «Так беги скорей и скажи приказчику, чтоб принес ее сюда. А если обернешься в пять минут, я дам тебе полкроны!» На этом слове мальчишки и след простыл, а Скрудж с радостью бормочет себе под нос, что отправит индюшку в дом своего работника Боба Крэтчита…

И почему-то настолько естественным кажется перерождение главного героя, что следить за его новым «я» – одно удовольствие, как будто смотришь на выздоровевшего друга или гордишься своими собственными достижениями, когда раньше не смел даже надеяться, что сумеешь добиться такого успеха.

И каждый раз, окунувшись в «Рождественскую историю», заряжаешься радостным, счастливым настроением, новыми надеждами и верой в лучшее будущее. На душе наступает Рождество. Эти ощущения чем-то похожи на те, что возникают от нашего традиционного празднования Нового года – с елкой и мандаринами, салатом «Оливье», и конечно же, с «Голубым огоньком» и «Иронией судьбы».

С наступающими праздниками вас, дорогие соотечественники!

«Новая канадка» Карина Кон

Ванкувер

Лыжи ровно шаркали по тающему снегу бухты. Настроение – хуже некуда. Только что промахнулся чуть ли не в десятый раз. Да будь ты и трижды снайпер, попади-ка за двести шагов из положения лежа в голову нерпы, “загорающей” на весеннем льду! Трудно целиться. Снег блестит, как дуга электросварки, а пуля летит, считай, параллельно поверхности льда. Малейшая льдинка, снежный бугорок и – рикошет!

Прислонив лыжи к стене пристройки, Димка вошёл в полумрак остывшего зимовья, растопил печку и поставил на огонь кастрюлю с олениной.

Отец вернётся через неделю. Как хочется к его прилёту сделать ему подарок. Всего трёх шкурок, трёх пятнистых нерпичьих шкурок не хватает для выполнения плана. Вот бы похвалил сына и помощником назвал!

Но плохо, что, ползая по льду в этом черном ватнике, сам становишься похож на нерпу. На днях им, четырнадцатилетним «великим охотником», заинтересовался молодой медведь, невесть как оказавшийся рядом. Хорошо без мамаши… Только тогда и отстал, когда сунул ему под нос горящий фальшфейер!

Но стоп-ка… Фальшфейер – это же идея! Привязать на краю лунки, подождать, пока тюлень вылезет, и дернуть шнур! Никакое животное в огонь не полезет. Подходи, стреляй, и не надо  на льду пластаться!

Пообедав, Димка достал из ящика фальшфейер – небольшой сигнальный факелок, горящий даже в воде – и просверлил в его ручке отверстие для большого длинного гвоздя. Взял с собой моток рыбацкого шнура, кусок оленьей шкуры, томик Сомерсета Моэма и вновь вышел на лед.

Укрепив фальшфейер на краю лунки, он прибил его ко льду гвоздем, присыпал следы снегом, а шнур отвел за ближний торос, шагов за сто.

За торосом Сергей расположился на оленьей шкуре, положил под голову рюкзак и открыл книгу.

Охота – не сплошь развлекуха, приходится иногда и поработать!

Стоял первый теплый день начала июня. Незаходящее солнце кололо длинными лучами торосы, и те откровенно плакали солоноватой морской водой. Над островом струились потоки теплого воздуха. Поднятые миражом, висели в полнеба дальние острова в море и синий хребет Ая-Бырранга в тундре. Даже лишённая романтики суровая железяка – карабин – разомлела, отяжелела и приткнулась к локтю тёплым железным боком.

Сергей незаметно заснул, во сне снова стал ребенком и пас у себя в деревне гусей на пруду. Вместе с гусями мать строго наказала “пасти” и младшего брата Ваську. Непоседливый двухлетний Васька все лез поближе к гусятам. Вот серый гусак, нахальный и важный, шипит на ребенка, подбегает и щиплет его за пухлую ножку. Он, Димка, с хворостиной в руке спешит на защиту братика, а гуси недовольно гогочут.

Так наш охотник и проснулся, так и проснулся под радостный гусиный разговор. Вокруг, в синем небе, от края до края, тянулись живые треугольники и косые пунктиры гусиных стай. Оживает, оживает тундра, начинает дышать и цвесть! Кончилась, кончилась долгая зима, впереди короткое благодатное лето!

Наконец, Димка вспомнил про намотанный на кулак шнур. Осторожно выглянул из-за тороса. Ага, вот они! Три нерпы, как раз на план, лежали на краю лунки и нежились под ярким солнцем. А ну, попробуем!

В лунке хлопнуло, и забурлил фонтан воды, выбрасывая яркие искры. Столбом поднялся злой черный дым. Перепуганные животные отпрянули. Казалось, даже подбежавший человек испугал их меньше, чем горящая вода.

Отлично сработано! Попались, голубчики? Сушиться теперь вашим шкурам против солнышка в жаркий день!

Обе самочки откровенно плакали, – или это вода скопилась в глазницах? Но самец храбро выступил в защиту гарема и с ходу атаковал лыжную палку, крепко прихватив ее небольшими белыми зубками. Димка не спешил стрелять. Впервые видел он этих небольших тюленей не на мушке прицела, а вблизи – хоть гладь, как собаку.

Аккуратное каплевидное тело. На передних ластах здоровущие, как у белого медведя, когти. На футбольно-круглой голове никаких тебе выступов, даже ушей, а только усы и не отражающие свет черные глаза. Тюлень этот живет в прибрежных бухтах. В полярную ночь, под двухметровым слоем льда, умеет он отыскать свои несколько лунок, через которые дышит и которые поддерживает незамерзающими всю зиму. Как находит он себе рыбку на обед, как не заблудится в чернильном мраке – и представить трудно.

Ясно одно: кто бы ни сотворил это животное, Господь Бог или эволюция, оно уникально и неповторимо. И вот – выстрел, и перед тобой вместо чуда земного – просто кусок мяса.

Поняв, что стрелять в такой день не сможет, Димка потоптался на месте, хотел погладить самочек, но те, не так истолковав его движение, отпрянули в сторону.

Хотел отобрать у самца лыжную палку – не удалось. Провел с ним трехминутную беседу на тему о частной собственности на средства передвижения по снегу – никакого результата!

- Ну, не будешь ведь ты там, по дну, с лыжной палкой костылять! Отдай, морда усатая!

Но тюлень притворился, что не понимает. Пришлось дать ему щелбана, и в тот момент, когда неблагодарный открыл пасть, чтобы вцепиться в руку, быстренько отдернуть и руку, и палку.

Напоследок Димка обозвал самца жирным бурдюком и добавил еще парочку эпитетов из школьно-коридорного лексикона. В ответ хозяин гарема лишь слабо тявкнул: дескать, малограмотен и модерновой лексике не обучен.

Подхватив карабин на плечо, Сергей заспешил прочь, дабы не нервировать больше “дам” и дать, наконец, животным уйти в родную стихию.

Самец сразу же сунулся к лунке и тут же отпрянул: страшно пахнет дымом и гарью!

Пришлось охотнику вернуться.

И увидели тюлени, как в этот весенний день человек встал на колени и вычерпал рукой плававшие в лунке горелые бяки и радужные пятна и присыпал все вокруг чистым тающим снегом.

Все же ластоногие не решались нырнуть. Самец все нюхал воду и недовольно фыркал, брезгливая мина почти читалась на его круглой усатой морде.

- Как хочешь! – сказал нерпяку Димка. – По молекуле я тебе выбирать не буду. Не нравится – сиди на льду! Вот придет “босой”, он мигом от всех комплексов излечит!

Медвежий довод возымел действие. Самец решился и нырнул. За ним – самочки. Плеснула и вскинулась вода в лунке, и кино кончилось.

Смеясь про себя, Димка заскользил на лыжах назад, к зимовью.

А вокруг полыхал весенний день! Низко пронеслась стайка уток. Еще одна. Пролетели длинноносые кулички с узкими изогнутыми крыльями, красавицы гаги-гребенушки и легкие игрушечные шилохвостки.

На проплешинах тундры сшибались в драке краснобровые петухи куропаток, береговые скалы нагрелись, и руке приятно было это каменное тепло. Из расщелины в базальте, цвикнув, вылетела пуночка. Там, в тайничке, гнездышко, и в нем уже два голубоватых яичка!

Подойдя к зимовью, Сергей не мог не улыбнуться еще одной идиллической картине: ручной лемминг Чунька, которому всегда оставлялось немножко овсянки, тоже выполз на тепло. Столбиком стоял он на пороге, подставив лохматое пузечко солнцу. Преуморительно шевелил усатой мордашкой и закусывал зернышком, довольно щуря черные бусинки глаз.

Владимир Эйснер

В том, что младенцы – существа беспомощные, я начала сомневаться сразу же после родов. Дочь объявила о своем явлении в мир победным криком, ее помыли и запеленали, а меня обложили льдом. Мы лежали рядом на двух столах, врачи ушли на перекур, оставив нас вдвоем. Я косилась на свое произведение, маленький сверточек, дитя, которое только что вырвалось из теплого и уютного плена моего живота. Она не плакала, но все время вертела головой и открывала рот. Девочка хотела есть! Мне казалось, что еще немного, и она слезет со своего столика и как-нибудь перекатами до меня доберется. Подоспевшая вовремя медсестра улыбнулась, взяла ребенка и поднесла к моей груди. Дочь кинулась на нее так, как будто я все девять месяцев держала кроху на строгой диете. И, наконец-то, оно! Молоко, ради которого стоило родиться! Ее ждало разочарование.

- Вообще-то, у меня пока нет молока, – осторожно пожаловалась я медсестре.

- По-моему, с этим ребенком проблем не будет, – утешила медсестра, – рассосет.

В последующие дни в роддоме я всегда видела свое чадо запеленатым. Детей упаковывали одинаково, голову укрывали пеленкой, как косынкой. В часы, отведенные для кормления, всех матрешек складывали на тележки и развозили по комнатам. Дети, конечно, разные, но поначалу приходилось сверяться с биркой, чтобы не ошибиться. С первого взгляда новорожденные не очень нравятся своим мамам, все ждут бело-розовых пупсиков, а не красных головастиков. Но деваться некуда, и мамы быстро привыкают к своим детям. Вот и Анечка была широкоморденькая, глазки заплывшие. Моя соседка по комнате называла ее монголкой. Я ласково обращалась к ней: “Мое чудовище”.

- Нельзя так говорить! – ужасалась соседка. – Надо говорить “красавица”!

У ее красавицы с момента рождения были большие синие глаза, она все время отворачивалась от маминой груди, улыбалась и дружелюбно пукала. Соседка завидовала боевому задору моей монголки, бравшей грудь наскоком и с захватом.

В тот день, когда родные с цветами пришли забирать нас и принесли шелковое одеяло и новенькие домашние пеленки, Анечку впервые при всех развернули и освободили от казенного белья. Грустное зрелище! Худое, взъерошенное существо с огромным зеленым пупком на вспученном животе недовольно морщилось и отмахивалось от любопытных родственников тонкими ручонками и кривыми ножками, с тяжелыми бирками на них.

- Волосы дыбом стоят, – приободрила нас сестричка, – значит, все вытребует, чего захочет.

Вот какая, оказывается, есть примета! Сестра ловко завернула Анечку в парадную одежду, перевязала розовым бантом и вручила мне прекрасное дитя.

Аня оказалась не слишком беспокойным ребенком, плакала только по существу, когда хотела есть или испытывала дискомфорт. Вместо прогулок она спала в коляске на балконе. Он был доступен всем ветрам, и часто экипаж для младенца катался из одного конца в другой и обратно. При ураганном ветре мы не выносили Аню на балкон, чтобы она не повторила судьбу девочки Элли из Канзаса. Дочь быстро набирала вес. Процесс кормления меня завораживал. Худой, орущий, тугой как пружина ребенок быстро накачивался молоком, на глазах толстел, расслаблялся и, насосавшись как пиявка, отваливался с довольным видом. После приема пищи следовало подержать малышку столбиком, пока не случится “благородная отрыжка” – не выйдет проглоченный вместе с молоком воздух. Аня после еды обмякала и висела на руках, как тряпочка. Но губы у нее были плотно сжаты, даже лишний воздух она отдавать не собиралась. Можно было смело укладывать ее в кроватку, где через минуту сытый младенец засыпал.

Но золотые денечки, когда Анечка спала спокойно по два-три часа, пролетели быстро. Да, я понимала, что некоторым людям и, вероятно, некоторым младенцам, не нужно много времени, чтобы выспаться. Они чувствуют себя прекрасно, довольствуясь кратким крепким сном. Но как трудно было с этим смириться! Я упорно продолжала думать, что младенцы вечером должны укладываться спать раньше уставших за день мам. Надо же и своими делами позаниматься, вспомнить о личной жизни! Первые признаки того, что Аня чихать хотела на мамину личную жизнь, начали проявляться уже в 5,5 месяцев.

“Стало труднее уложить ее спать, переворачивает все в кровати, сбивает пеленки. Очень любит жевать клеенку. Вертится, застревает в прутьях кровати, натирает носом матрас” -  (запись из маминого дневника).

Некоторые слова она упорно произносила по-своему. Дедушке пришлось откликаться на “гыгу”, а потом – “дигу”, переубедить ее мы не смогли, наверное, это было личное. Сливочное масло Анечка называла “пахво”, никто в семье так не говорил, показали масло – сказали “масло”. Хуже обстояло дело с личным наименованием для обозначения корабля. На дачу мы ездили по Амуру на большом теплоходе. Конечно, ребенок возбуждался, такая плавучая махина! Аня очень переживала, предвкушая каждую новую поездку на дачу, и пока мы везли ее в троллейбусе, радостно кричала:

- Блябль! Блябль! Фак! Фа-а-а-к!!!

Родители непристойного ребенка скромно улыбались, не доказывать же возмущенной публике, что речь идет о белом корабле и его гордом флаге.

Когда Анечке исполнилось год и восемь месяцев, я вышла на работу, а дочку пристроила в мини-садик. Каждая мать болеет душой, впервые отдавая ребенка в чужие руки, в казенный дом. Аня с первого дня освоилась на новом месте, истерик не устраивала и за юбку воспитательницы не цеплялась. В садик ходили шесть-восемь детей в возрасте от двух до пяти лет. Воспитательница мне понравилась, и дочь приняла ее хорошо. И тут выяснилось, что моя крошка по поводу и без повода толкала и кусала других детей, воображая себя опасным зверем. Была у Анюты особенность: она повсюду таскала за собой “микетик” (производное от двух слов: мешок и пакетик). Содержимое “микетика” могло быть разным: бусинки, календари, карты, открытки, резинки. Анечка всегда четко помнила, что именно там лежит. Не дай бог, если какая-нибудь мелочишка терялась! Тогда дочь преследовала нас, ходила по пятам и настойчиво требовала: “А где мое еще?” – пока пропавшая вещь не находилась. Если какой-нибудь ребенок пытался отобрать у моей дочери “микетик”, ему приходилось немедленно расплачиваться. Думала ли я, что других детей будут учить давать сдачи моей дочери?!

Через год мы устроили Аню в муниципальный садик. В группу записали около тридцати ребятишек, но приходили не все. Дети в саду оставаться не хотели, плакали, цеплялись за родителей.

- Я скоро приду за тобой! Не реви, ты же мужчина! – стряхивал с ноги повисшего на ней сына измученный папа.

- Мама, ты мне помашешь? Я буду смотреть в окно! – заливалась слезами Вероника. Мама украдкой утирала слезу, не в силах вынести страданий дочери.

- Пока, мама, – сказала Анечка, настороженно поглядывая на плачущих детей.

Когда я пришла в садик, она подбежала ко мне в самом веселом расположении духа.

- Мамочка моя! – закричала дочка радостно. – Я так по тебе скучала! Я плакала: “ГДЕ МОЯ МАМА?!” – она явно передразнивала чью-то интонацию.

- Ваша девочка может за себя постоять, – вмешалась воспитательница, – кого-нибудь отогнать, в лоб дать – это у нее без проблем!

- Да что вы? – “удивилась” я. – А мне говорили, что она еще маленькая…

- Нет, бойкая девочка, – уверяла Ольга Викторовна, – и не ноет совсем. А птичку мы убрали повыше…

- А у вас птичка живая?

- Пока живая!

Но через месяц случилась катастрофа. Я пришла за Анечкой в садик, а мне объявили:

- А ваша Аня у птички хвост оторвала.

Мое сердце ухнуло вниз.

- Как оторвала?

- Совсем! Дети дверцу клетки случайно открыли, птичка вылетела, Аня бросилась на нее, поймала и оторвала хвост. Вот зайдите, взгляните.

В клетке сидела, нахохлившись, очень грустная птица. Без хвоста.

- Это ваша Аня так сделала! – тыкали пальцами в сторону дочки дети.

- Если умрет, – вздохнула воспитательница, – новую купите. Семьсот рублей стоит.

Но дело не в цене. У меня не укладывалось в голове, как можно так жестоко обойтись с живым существом? И это моя дочь! Она, видите ли, не хотела отрывать хвост, просто охотилась! Я плакала, потому что мне было жалко птичку.

Чудеса случаются! У птиц вырастают новые хвосты. Аня пока никого не обижает, хотя по-прежнему азартна и любит задорные игры, в которые вовлечено много людей. Мне приятно наблюдать, как она вместе с толпой других детей штурмует ледяную горку, не стоит в стороне, не плачет, не ждет, пока все другие скатятся.

В те дни, когда Аня гостит у бабушки, в доме – благостная тишина. Но мысли невольно бегут в родительский дом. Улыбка появляется на губах, когда думаешь, что там сейчас играют в “Сказку о Рыбаке и Рыбке”. Аня распределяет роли, она всегда – Золотая Рыбка. Дедушка вылавливает ее из моря, и она молит отпустить ее. Аня великолепно запоминает тексты. “Дурачина, ты, простофиля!”- ругает бабушка мужа, когда он рассказывает ей о том, что отпустил необыкновенную рыбку. Дедушка возвращается к морю и зовет рыбку.

- Чего тебе надо, мой старчик? – вопрошает рыбка.

А, может, Аня спорит с дядей за лучшее место под солнцем. Дядя Саша уже большой, учится в университете, увлекается исторической реконструкцией, сам шьет себе одежду древнерусского воина и делает доспехи. У него есть настоящий меч. Аня убеждена, что дядя защищает город от врагов. Но слабые места есть и у богатыря Саши. Он заходит в кухню и обнаруживает, что Аня сидит на его месте и ест блинчики.

- Я же просил не занимать этот стул, – сердится Саша.

- Какая тебе разница, какой стул, – беспечно отмахивается от него бабушка.

- Саша! Это же стул для главного, – неожиданно подливает масла в огонь Аня.

- Я главный! – вспыхивает Саша.

- Н-е-е-е-т, – улыбается Анечка, – главный – это тот, кто все знает!

Самый строгий воспитатель – папа Юра. Именно он научил Анечку чистить зубы и складывать вещи в шкаф. Когда все встречаются вечером за столом, ужин превращается в лекцию о том, как держать ложку, жевать пищу и НЕ РОНЯТЬ ничего на стол и на пол. Папа – безусловный авторитет для ребенка.

Анечку не приходится будить по утрам. Еще с вечера, укладываясь в кровать, она говорит, что не любит спать. Раз мы настаиваем, она, так и быть, немного полежит. Потом маленький монстрик пьет молоко, сок и воду, слушает песенку, поет, и только часам к десяти, наконец, утихает. Ранним зимним утром, когда солнца нет и в помине, а сон так сладок, и мама с папой летают в волшебных сновидениях, раздается стук каблучков по коридору, и маленькая ручка стягивает с нас одеяло.

- Ну, сколько я могу ждать, пока вы встанете?! – возмущается Аня.

Она давно уже поднялась, включила свет, надела корону, новогоднее платьице, ажурные колготки и туфельки с бусинками, покрасила губы, почитала, порисовала и успела по нам соскучиться. Мы размыкаем тяжелые веки:

- А? Что такое?! Что случилось?!

В полосе света стоит над нами, укоризненно покачивая короной, наша любимая девочка, принцесса, прекрасное дитя, которому почему-то не спится в шесть утра!

Мы стонем, нет сил даже головы приподнять от подушки. Неужели придет время, когда мы будем скучать об этих минутах?

Кристина Камаева