Вероятно, вы найдете, что система общественного транспорта Торонто (состоящая из автобусов, трамваев, метро, легкого наземного метро – light rail transit, LRT) – это лучший способ насладиться летом в городе. Toronto Transit Commission (TTC) предлагает персональные и семейные проездные на безлимитный проезд в течение одного дня, недели или месяца. Добро пожаловать на борт, надеемся, вы успеете побывать везде и насладитесь многочисленными культурными, спортивными и развлекательными мероприятиями.

Новым канадцам этим летом не нужно проезжать тысячи километров, чтобы ощутить вкус дальнего севера. Зоопарк Торонто, до которого можно всей семьей добраться на общественном транспорте (TTC), обзавелся 10-акровой выставкой с экспонатами, прибывшими из тундры: настоящим полярным медведем, северными гусями, песцами и волками, северными оленями и полярными совами. На сайте www.ttc.ca вы можете больше узнать о ценах и других интересных местах, которые стоит посетить.

Если вы любитель музыки, не пропустите джаз-фестиваль (TD Toronto Jazz Festival), который будет проходить с 25 июня по 4 июля. Талантливые артисты из Канады и из других стран представят широкий спектр джаз-музыки (одно из мест, где будет звучать джаз, – Nathan Phillips square). А театралы, конечно, захотят побывать на фестивале Fringe of Toronto Theatre Festival, в котором с 30 июня по 11 июля будут участвовать 150 театров со всего мира (фестиваль будет проходить в разных точках центра Торонто).

Совершив небольшую поездку из центра Торонто, вы окажетесь в Скарборо на международном фестивале музыки, танцев и семейных развлечений (Rotary Canada Day International Festival), который будет проходить с 1 по 4 июля. Вы можете получить бесплатный доступ к развлечениям с международной кухней, «пивным садом» и аттракционами ежедневно с 11 утра до 9 вечера в  L’Amoreaux Community Centre на пересечении улиц Kennedy Road and McNicoll Avenue.

Новым жителям страны наверняка будет интересно узнать о широко известной канадской традиции устраивать пикники. Можно начать прямо с одного из самых крупных и любимых в Торонто летних праздников – 44th Annual CHIN International Picnic. Самый большой международный бесплатный пикник в стране будет проходить 1, 3 и 4 июля в Exhibition Place’s Bandshell Park. Во время пикника певец и автор песен Jaswinder Singh Bains (“Jazzy B”) будет вести шоу Южной Азии.

Любители бейсбола и те, кто хотят изучать эту игру, будут счастливы узнать, что билеты на домашние матчи популярной команды Toronto Blue Jays все еще очень доступны (их можно купить по $11 в Rogers Centre).

День Канады – это, пожалуй, самый грандиозный и гостеприимный для новых канадцев летний праздник. 1-го июля по всему городу  будут проводиться дюжины торжественных мероприятий. С полудня до 11 вечера в Harbourfront Centre, расположенном по адресу: 235 Queens Quay West, можно будет увидеть много видов культуры и художественного творчества, которые делают Канаду своеобразной и неповторимой. Также с полудня до 5 вечера все желающие приглашаются на Province of Ontario’s party в Queen’s Park, где вам обеспечено много бесплатных интересных семейных развлечений.

По материалам 24 Hours Vancouver

Люблю свой родной город. Но это ничуть не мешает мне подумать – сначала вскользь, а потом уже и на уровне аксиомы – о том, что Владивосток – возможно, самый удивительный город на российской Земле. Обособленный, соленый, солнечный, ветреный, взбирающийся вверх по горам и тут же сбегающий к воде.  Владивосток – не Сан-Франциско, и не Ванкувер по-русски, и не Питер погористее. Объяснить город через другой – привести их к общему знаменателю. Эй, Сан-Францисканцы, думали, только у Вас улицы на срок пять градусов и машинки под углом? Здесь улицы сбегают вниз по сопкам, к воде. Сбежать, наверное, хотят. Торопятся и буграми сломанного асфальта забираются под ноги пешеходам и под колеса машин. Весенние улицы скатываются, как ребятня с горок. У воды, у тихоокеанских волн – застывают улицы, замирают, какие-то, не выдержав, обрываются. Останавливаются, перерытые ремонтниками, перегороженные сугробами, ограниченные оградами. Улицы сидят у берега, свесив ноги в океан. Океан по-собачьи лижет им асфальтовые ноги. Океан любит этот город. Более морского города он еще не встречал. Хотя, уж кому-кому, а океану многое известно о морских городах.

Не завидую совсем жителям Москвы, почти не завидую жителям Питера, а вот впервые позавидовала, по-доброму и по-соседски, тем, кому посчастливилось родиться – и вырасти – во Владивостоке. Каково – после школы бежать на берег моря. Смотреть, как море замерзает, как  железные борты кораблей кусают ледяную корку. Забираться на сопки и высматривать, когда из плаванья вернется кто-то знакомый или даже не знакомый, но обязательно вернется. Слушать чаек, ждать автобуса, ждать весну, ждать, когда кончатся снежные бури, и мечтать уйти в кругосветку. Вырастать на берегу океана полезно для кругозора…

У Владивостока лихо заломлена морская фуражка. Город не пахнет рыбой, не стучит контейнерами грузовых суден, не ноет протяжно кранами на доках, он – на секундочку – остановился подышать апрельским воздухом. Жемчужно-красивый город, завернутый в апрель, как в рыболовные сети. Вернуться бы летом. Забралась на смотровую площадку. Ресторан с панорамным видом. Бухта, набережная, в четыре ряда запаркованные, испачканные весной автомобили. Кофе с корицей. Скатерти в пол. Тихий океан по-российски. По-российски тихий океан. Крабы, пристани, волны. Сам город – морской,  в якорях да в погонах – раскинулся по берегам, как бывалый моряк вытянулся, выдохнув на берегу по прибытии в родной порт.

Центральная улица – Светланская. Не Ленина, не Мира, не Карла Маркса и даже не Комсомольский проспект.  И вторая – еще более аутентичная – Алеутская. Революция и отголоски Советского союза сюда долго добирались. Всегда, когда нужна было – здесь была рыба, освободители, мобилизация, отвага и ленточки на фуражках. На площади парень в «косухе» кормит голубей. Птицы клюют зерно, чиркают крыльями по рукавам куртки. Бронзовое знамя памятника развевается над автобусной остановкой, трамваи и машины молча делят дорогу, строится мост – красными ногами перешагивает через бухту.

…Парк аттракционов у самого берега. Чертово колесо, с которого наверняка видно противоположный берег. Безлюдный в будни променад. Вмерзшая в лед статуя местной русалочки. Сезонно закрытый яхтклуб. Холодно и пасмурно. Но при этом свежо и непоседливо, тянет все дальше уйти по улицам. Мужчина с опущенными уголками рта топчется у прилавка с сувенирами (все из ракушек – вот вам и Сочи на Тихом океане), грузно топчется, мерзнет, что-то прячет под курткой. «Что-то» высовывает грустную мордочку – обезьянка. В шапочке и с бессильной обидой в круглых глазищах. «Фотографируемся с обезьянкой» – до тошноты помнится резкий голос зазывалы на сочинских пляжах. Там потеют, тут мерзнут. Но все те же обезьянки. Достаю фотоаппарат, понимаю собственное бессилие, жалею зверя, негодую на эксплуататоров. Щелкает фотоаппарат, раз-другой. Из киоска по соседству – где продается, конечно, мороженое, как без него на заледеневшей набережной – выкатывается в три платка укатанная продавщица. Ругается страшно. По поводу того, кто разрешил, и того, что незаконно, и того, что без совести. Все те же вопросы мне нужно бы задавать им в ответ… Ветер с моря дул. Мужчина подальше спрятал обезьянку в куртку. Три платка вернулись в киоск. Сувениры из ракушек на пустой набережной.

Автобус с белыми шторками. Пыхтит и едет к «жэдэ» вокзалу. Сидеть на колесе – это когда колени выше головы. Шторки прилежно отбелены и даже отглажены. На шторках – ласточки. Ласточка символична. Ласточка значит «всегда возвращаться домой». Татуировка с двумя ласточками есть у Робби Вильямса – импозантного зеленоглазого певца. У него дом в Англии, а у меня – не в этом городе. Но в похожем. Шторки в автобусах я раньше видела только там.

У вокзала – палатки с провизией. В рамках социальной программы. Над кетой, сельдью и консервами поводит рукой с постамента Владимир Ильич. Вот наш вокзал морской, вот железнодорожный, вот доки, сухогрузы, контейнеры, рельсы, чайки, такси с шашечками, а вот и продовольственные программы.

Улица Тигровая. Груда щебня и девятиэтажки с железными дверями, кодовые замки. Двухэтажный дом, у входа – тигр. Молча рычит на дорогу и на груду щебня. Потрескавшаяся пасть. Уссурийский, наверное. Но сложно сказать – тигр-то каменный. Зато полосатый -  все как и полагается тигру, живущему на улице Тигровая. Город с тигром мне полюбился еще сильнее.

Кофейня где-то на Светланской. Кутаюсь в шарф, просто по привычке и для уюта. Впитываю чужой-родной город. Жила бы здесь, жила ли здесь?.. Листаю альбомы с фотографиями. Черно-белые, заморские, местные… Кофе с трубочкой, пенка на дне, давно не виденные «полтинники», «десятки». Не солнечно, но весенне-пасмурно, уезжать – уже вот-вот. Вернуться бы?

По привычке и от страха бояться опоздать на поезд прибываю на заснеженный вокзал за час до отхода поезда. Это самолет припаркован «у рукава» за час до вылета, и пассажиры нервно попивают джин-тоник в баре аэропорта. Поезда за час от отхода еще нет. На перроне – разводы снежной крупы и замороженных луж пролитого пива. В зале ожидания – коробки с «дошираком». На коробках – сомнамбулы пассажиров. На стенах – фрески советской тематики и приклеенное скотчем объявление: «Помещение зала ожидания сдается в аренду». А ждать – где?.. Достаю спицы. Шарф все удлиняется. Наводит на мысли о китайской стене – благо, Китай где-то рядом.

Поезд отходит далеко за полночь. Отталкивается от пустого перрона, перекатываются валы. Поезд старый и настоящий. Здесь кончается и здесь же начинается Транссибирская магистраль. Прокатиться по «Транссайбириан» – где, как у Мумийтролля, «рельсы вылезали из карманов страны». Поезд «Владивосток-Пенза» (общее время в пути – 7 суток) утащил меня в приморскую ночь. Вафельные полотенца, проводница в линялом сером костюме, с такими же серыми глазами. Очередь у туалета. Поддувает из окна. Тельняшки в тамбуре, двери купе и шторки на окнах на уровне плеч. Подбородок – на руки, лбом к окну – катится мимо ночь. Слушаю давние песни. «Владивосток дветыщи» остался на берегу, в Приморье-Лукоморье. Поезд привычно полирует замерзшие рельсы. Две тетушки на соседних полках. Мне радостно, словно сошлись ответы к задаче с решением в тетради в клеточку – у них с собой и пирожки, завернутые в бумагу, и курочка. Четвертый в купе – подсев на какой-то задымленной и замороженной станции – тихий дедушка. Деревенского покроя пиджак. «Спасибо, дочка» – с кряхтением вытягивается на заправленной уже нижней полке. Забираюсь на верхнюю полку. Слушаю поезд. Простыни пахнут сыростью и дорогой. Поезд по ночам всегда идет быстрее. А на завтрак – чай с стаканах с драгоценными подстаканниками. Чай марки «РЖД» – Российские Железные Дороги. Печенье «Счастливый день». Крошки на столе. «Сдавайте белье!». Двенадцать часов в пути. Река Амур, Хабаровский край. Лес здесь не сибирский. Взрыхленная замерзшая земля под апрельским небом. Здесь еще не весна. Подтянулся к поезду перрон Хабаровска. Хлопает дверями проводница. Выбрасывается как из космического корабля на незнакомую землю лестница. Рвется холод в вагон, купе и под куртку. Красный шарф, сумки выброшены на перрон. Вагоны, цистерны, провода, пахнет мазутом и снегом, пассажиры вышли покурить в тапочках. В чужой холод – в тапочках. Снова хлопает дверь. Тапочки – по вагонам. Зеленый бок поезда качается. Пол-оборота колеса, полный оборот. Вагоны, полные теплых простыней, фанерных стен, подстаканников – дальше, в Пензу, в Красноярск, в Новосибирск, кто куда. А я, с сумками и с замерзшим носом, осталась в Хабаровске…

Ольга Скутина

Берега здесь самые теплые. Камушки и ракушки, размером с фалангу пальца, обточенные тихоокеанскими прибоями, чтобы удобно было и ходить по берегу, и прилечь, и присесть, и с блаженным вздохом растянуться, вытянувшись ногами, как по компасу, на восток, слушая сквозь ветреный полдень играющие с ракушками волны. Городов нет, есть только три маленькие не то деревушки, не то разросшихся причала: Везувий, Фултон и Ганжес. Дороги на острове – для любителей потеряться и нелюбителей электронных – да и любых других – средств навигации – называются по направлениям движения. Гусенице из «Алисы в Стране Чудес» осталось бы только одиноко курить кальян на перекрестке на этом острове. Потеряться здесь сложно, дорога на Фултон из деревушки Ганжес так и называется – Ганжес-Фултон. Как называется дорога из Ганжеса в деревню Везувиус – догадаться не составляет труда. Как и не сложно объехать остров за день вдоль и поперек. Двадцать семь километров с севера на юг и четырнадцать километров с запада на восток. Квадратная площадь острова Солт Спринг – не двухмерная величина. По объему впечатлений двухдневную поездку-эскападу на Солт Спринг можно сравнить с поездкой в Италию или в другую солнечную страну Европы.

На острове живет немногим больше десяти тысяч человек. Остров молодеет, судя по наличию школы и автономно резвящимся на просторах детям. Но это не в обиду статистике, которая гласит, что средний возраст солт-спринг-островитянина составляет сорок семь лет, что почти на пять лет старше жителей материковой Британской Колумбии. Оставим статистику, вернемся к лирике бытия. Родившись на острове, дети превращаются в диких, свежих, у моря взрощенных подростков  с необузданной энергией, с каплями дождя в нестриженых волосах. Вырастать на острове – значит каждый год по-новому открывать его тайники. Которых, что видно даже путешественнику вроде меня, на острове немерено.

Люди на острове живут, охваченные общей любовью к природе, экологически чистому бытию и созиданию. Кажется, здесь почти каждый второй житель – художник, писатель, преподаватель или практик йоги, ваятель из глины или винодел. Древний марксистский принцип на острове можно перевести как «от каждого по таланту, каждому по благодатному бытию и домику в лесу» (хотя и бытует мнение, что недвижимость на «острове искусств» славится своими баснословными ценами, но, как видно, оно того стоит). Почти каждому домику – во всяком случае тем, которые в пределах поля зрения и не прячутся в глубине лесов и живописных склонов – есть, чем похвалиться на местной сцене искусства. Вдоль дороги пасутся курчавые белые комочки овечек, мелькают указатели: мастерская номер один – направо, мастерская номер пятнадцать – налево. Есть и ювелирные мастерские, и ткацкая мастерская, и свой сырный завод, и пасека, и плантации лаванды, и винодельни… Здесь живут и дизайнеры диковинных шляп, и собиратели тайных амулетов, и их носители, и ваятели тонконогих металлических насекомых, и гадатели на картах, на кофейной гуще и даже – удивительное рядом! – на заварке от зеленого чая.

Вот кофейня, она же – пекарня, она же – книжный магазин. Вытесанная из дерева, на берегу океана, где страницы среди булочек, круассаны рядом с книгами о глобальном потеплении, природных чудесах и просто бытовом повышении настроения. Пекарь – француженка Мано в раздутом французском берете, некрасивая и неулыбчивая, занятая между булочками и кассой. И еще полдороги до дома маячит где-то на горизонте воспоминаний ее лихо заломленный берет и, как пенка на кофе, растаявший французский акцент. Масляные круассаны с сыром подаются среди леса из листьев салата; матэ – зеленое и без сахара – пахнет молоком из Аргентины. Купила биографию Маркеса. Он тоже писал свои и чужие “Сто лет одиночества в Аргентине”, но вряд ли ел столь свежие масляные круассаны. Мама с нестрижеными детьми в цветастых футболках. На острове люди подолгу не стригут волосы. Наверное, ждут лета. Чтобы вплетать цветы в свои длинные локоны и задумчиво жевать травинку, собирая ракушки на теплом берегу. Детям никто не говорит «нельзя» и «не ходи», дети измазались круассанами по уши, сияющие и довольные, они слышат только мамин смех, и остров у них гораздо больше, чем на карте.

Вот книжный магазин: седая хозяйка знает всех жителей по именам, читать книги можно прямо на полу, оперевшись о книжную полку, сидя на мягком сером ковре в мелкую полоску. Вот продавец пончиков: прямо на перекрестке одаривает проходящих мимо теплыми, пышущими сладостью кругляшками в тростниковом сахаре. Вот винодельня: лозами расчерченные холмы, дегустация вин – от белого к самому сладкому, густому, ежевичному. В узкой высокой бутылке закупорена душистая история острова. Сладкое, летнее, дикое вино – как и само настроение острова.

На пляже под каждым камнем – царство двух-трех крабов. В отсутствие камня, стоит лишь его приподнять, они бочком-бочком разбегаются. Кейт поймала краба. Краб растопырился и сдался. На пляже грозное предупреждение: «Не собирайте моллюсков». Что-то с ними не так, не то отравлены, не отравят. На пляже нет песка. Есть камни, крабы и водоросли. На пляже гулко и емко, как в заливе или в гроте. От валунов отталкиваются волны. Пара лодок под парусами и пасмурная погода, конвертированная в тишину. Пляжей на острове много. Только ни один из них не может похвастаться лежаками и зонтиками от солнца. На пляжах живут крабы и ищут сокровища дети. Пожилая пара вышла на прогулку. Переворачивают круглые камни, тоже ищут сокровища. Напомнить им, что ли, что главное сокровище – вот то седое и ворчливое, что топчется по пляжу рядом, опирается на палочку.

По субботам на острове – в селении Ганжес, что по безмолвному и душевному соглашению между тремя деревнями-пристанями считается центростремительным – проходит ярмарка искусств и вкусностей. Раскинуты шатры, глаза разбегаются. Дети продают поделки из скорлупы. Здоровые щечки, кулачки подпирают усталые подбородки – нелегкое это дело – поделки продавать. Туристы срослись с фотоаппаратами. Умиротворенные продавцы, брошки из войлока, птичьи перья в волосах, собранные утром цветы, мед на пробу, клевер в корзинке, свежесваренное мыло, свекла и смородина, луковицы тюльпанов, глиняные чашки, браслеты из бисера, серьги из стекла и сухих цветов (точь-в-точь те “секретики”, которые в детстве закапывали в песок, теперь повзрослевшие и вернувшиеся к нам в реинкарнации ювелирных украшений). Улыбчивый продавец садовых растений предлагает попробовать немного орехов, окликает и протягивает запотевший пластиковый мешок: «Эй, не хочешь орешков?». Не жареный арахис, только что родившийся из скорлупы, мокрый, не проснувшийся, хрустящий. Слоны такой не любят. Арахис пахнет свежестью и оттого ужасно вкусный. Вспоминаешь, что орехи – это совсем не присыпка для торта. Сворачиваются тенты продавцов на ярмарке. Шляпка с разноцветными перьями приобретена. Мед на губах, полные карманы впечатлений. Разворачивается над островом вечер.

В домике, назвать который “гостиницей” не рискнет ни язык, ни мысль, два этажа. На первом в проявлении запредельного, забытого, снами навеянного гостеприимства уже шуршит камин. В доме пахнет печеньем и лесом. С ними как нельзя лучше рифмуются мысли о чашке горячего чая и множестве взбитых подушек среди разнообразия одеял и итальянских простыней. Всем гостям в обязательном и настоятельном порядке предлагаются огромные уютные халаты. Вафельные, комфортные, темно-синие с белой окантовкой. И комната наша тоже темно-синяя, шторы скатываются с потолка вдоль окон, обрамляют дикий добрый лес. Белые стены, белые скрипучие дверцы шкафа, комод потрескался, но не от старости, а так – по настроению, от лесной неги, от праздности собственного доброго бытия. В ванной – кувшин, как в лучших домах аристократической Франции 19 века, ракушки, минеральная соль. За окном – лес, покрытый дождем. В гостиной  - проигрыватель для пластинок, с ним – коллекция настоящего меломана (владельцы дома – Джон и Джейсон – изысканные и добродушные ребята из Калифорнии, в одинаковых очках в стальной оправе, рассказывают о своем увлечении музыкой). Часы с кукушкой, печатная машинка, старинный телефон, витражи на окнах, полки с книгами. Агата Кристи, Джейн Остин, даже Гарри Поттер и сотни журналов разных годов издания о путешествиях. Книги в доме живут повсюду и чувствуют себя не хуже, чем приезжие гости. Во дворе – лес. Дом живет в лесу, на берегу речки. Ночью просыпаются лягушки, а комаров мы не видели ни разу. Веранда с видом на отдых, джакузи, чтобы не мерзнуть, кресла, в которых можно утонуть от блаженства, качели, ирисы, тюльпаны и кусты ежевики. Уже мечтаем вернуться в следующий раз – хотя бы на недельку. Пропитаться насквозь местным воздухом и спокойствием…

За ужином подают местное вино. Выращенное, растоптанное и постаревшее здесь же, на острове Солт Спринг. От вина и от не вступившего в контакт с городом кислорода приятно кружится голова. Под ногами нематериковые дороги. Вечер обещает ночь, в которой будет крепко спаться…

А на завтрак хозяева дома (назвать его гостиницей или «бед-энд-брекфастом» не получится: приедете – сами поймете, почему) подают свежие вафли. Запах поднимается по деревянным ступенькам на второй этаж, забирается под одеяло, будит гостей. Хрустящие вафли, посыпанные сахаром, с клубничным вареньем, с чаем и свежесваренным кофе. Гости дома вместе завтракают за добрым деревянным столом. Делятся впечатлениями и планами на день. Кукушка ворочается в часах. Солнце на утренних мокрых листьях. К завтраку из леса выходят олени. Кто-то бежит за фотоаппаратом, а хозяева улыбаются, узнают оленей-подростков: рога-шишечки, длинные ресницы. Грациозно перешагивают через лютики на лужайке, прыгают через реку. Смотрят. Олени слышат людей – подергивая полосатыми хвостиками, внимательно слушают. Может быть, тоже хотят вафель на завтрак. Теплыми губами собирают невидимые ягоды с куста ежевики. Медленно возвращаются в лес. Будут рассказывать маме о запахе вафель и людях. А я, когда вернусь, расскажу  о них.

Ольга Скутина

Ливенворс – не просто  европейский островок в сердце штата Вашингтон – это  ожившая старая сказка с трубадурами и бродячими музыкантами,  бородатыми гномами и  лесными эльфами.

Это cовершенно  «другая» Америка –  где вместо улиц – strasse,  названия магазинов  и ресторанов – немецкие,  и даже знакомые  вывески “Safeway” и “Starbucks”  выписаны готическим шрифтом.
На центральной улице можно смело заходить в любую дверь – впечатления обеспечены.  Здесь и магазин шляп,  в котором можно примерить любой  головной убор  (от  Гарри-Потерских колпаков до шляпы-хот-дога) и покрасоваться перед зеркалом,  и шоколадная фабрика, и магазин чудесных игрушек, в котором Рождество круглый год. Здесь и музей Щелкунчиков, с более чем 5000 самых разнообразных Щелкунчиков, и  русская лавка с яркими петрушками, матрешками и расписной посудой.  Множество невероятно оформленных антикварных лавок, и, конечно,  рестораны европейской кухни с живой музыкой.
Ливенворс – это город, в котором всегда праздник.  Летние парады сменяются осенними фестивалями,  затем настает черед зимних торжеств, а вслед за ними приходят весенние праздники.
В начале 1960-х  руководство комьюнити приняло решение о преобразовании городка в Баварскую деревню и развитии туризма. Благодаря этому удачному решению город не просто выжил в трудные для него времена, но стал одним из самых посещаемых на севере США мест, ежегодно принимающим более миллиона туристов.

Марианна Балакина  для «ВЭ» из Сиэтла

Обезьяны, пальмы, баобабы
И жена французского посла….

Все это в Коста Рике присутствует… и даже с женой посла познакомились, правда, не французского, а венгерского. Она, кстати, оказалась русской девушкой из Казахстана, в очаровательной соломенной шляпке.
Но я сейчас не о том. Хочу рассказать о замечательных редких животных, которые по-английски величаются sloths, а по-русски называются ленивцами.
Ленивец величиной со среднего размера собаку, с небольшой головой, плоской мордашкой с рыльцем; с красиво очерченными, как будто подведенными, раскосыми глазками и растянутым в вечной улыбке ртом.
Большие, крепкие руки-лапы с огромными когтями помогают ленивцу лазать или висеть вверх ногами на деревьях, где он, собственно, проводит всю жизнь. Спускается ленивец с дерева только опорожниться (заметьте, дома не гадит, но свое дерево удобряет!) или перелезть на другое дерево. Питается листьями и фруктами и, накушавшись, спит до 18 часов в сутки! Да, вот так – любит поспать, симпатяга!
Ленивцы бывают трех- и двупалые. Трехпалые встречаются чаще. Надо сказать, что ленивцы совсем мало изучены. И одно из мест по изучению и спасению этих замечательных животных я посетила.
Интересна история этого ленивьего питомника. Американская семья, перебравшись в Коста Рику, решила открыть небольшой отель в джунглях, на берегу небольшой речушки с крокодилами и прочими тварями. Ну, для любителей экзотики понятно в общем… И тут местные детишки стали таскать добрым ”гринго” (так в Центральной и Южной Америке называют американцев) малышей ленивцев.
Надо пояснить, что у самки иногда рождается двойня, а ухаживать она может только за одним детенышем, который висит у нее на животе, обхватив мамино туловище руками. Не судите строго маму-ленивицу, но одним из детенышей она вынуждена жертвовать. Тем более, что папаша никакого интереса к потомству не проявляет. Так вот, сердобольные костариканские детишки приносили в отель выброшенных малышей, а также взрослых ленивцев, пострадавших в несчастных случаях (как, например, зверек, получивший электрошок после того, как бедняга перепутал дерево с электрическим столбом. Да, и такое случается…) Предприимчивая американская бабушка вместо отеля решила создать питомник для пострадавших зверушек. Не хочу долго распространяться на эту тему… есть во всем этом коммерческо-противная подоплека, я ее носом чую… Но, с другой стороны, как еще спасать бедных тварей, которых, кстати, не так много осталось..?
Еще один момент добавлю перед тем, как перейти к фотографиям.
Уникальность ленивца состоит еще и в его древнем происхождении. Есть предположение, что предки его достигали 10 метров в высоту и жили до нашей эры с мамонтами. Сохранились наскальные рисунки огромных доисторических животных, очень похожих на гигантских ленивцев. Если бы я была зоологом, то с удовольствием посвятила бы свою жизнь изучению этих уникальных симпатяг!

Ирина Азаренкова,
Ванкувер

***

Если потеряться, восточнее Манхэттeна будет Бруклин. Если потеряться на юге Бруклина и побрести дальше вдоль океана опять на восток, будет Брайтон Бич. Доехать, наконец, в стальном сверкающем вагоне, водить пальцем в перчатке по карте метро, где ветки, как кровеносные сосуды. Брайтон Бич придавлен к земле в районе центральной улицы веткой метро. Поезда проносятся насквозь, перекрикивать собеседника каждые пять минут – не хамство, грохот над головой, шум бежит по позвонкам. Мост c поездами – это позвоночник, осевая линия жизни на Брайтон Бич. У Набокова в «Машеньке» поезда московского метрополитена ходили, казалось, через дом, и дребезжало содержимое серванта. На Брайтон Бич задребезжало содержимое моего русского сердца. Шумом поездов метро обрушилась, как родственница только приехавшая и сразу с порога с сумками – обниматься, на меня Россия, Украина и весь Советский Союз, которого нигде уже нет. Нет нигде – но здесь есть. История свернувшегося государства мигрировала на Атлантический берег и, никому не сказав, продолжила в том же духе. Пирожки с мясом, с картошкой, запотевшие, промокшие в собственном тепле пирожки – чуть сплющенные грохотом железных колес в нескольких метрах над прилавком. Купила «Братьев Карамазовых» – понурый продавец в затемненных очках и серой водолазке. У него наверняка тоска по походам и бардовским песням. А тут – подпрыгивающие на полках книги. Столько книг, столько шума – и перебрасывается народ с одной стороны улицы на другую. «Почему здесь столько аптек?» – озадачился незнакомый с отечественной ипохондрией спутник. «Да потому, что мы совсем больная нация!» – хохочу, и смех мой тонет то ли в опять накатившем метро-громе, то ли в восторге. Меха, шубы, посылки и почтовые переводы в Россию, в Украину и из Белоруссии, укроп из Флориды, апельсины «сладкие!!», матрешки – для невидимых туристов(?), печеночные сборы, сборники современной армянской музыки, «Бригада» и «Карнавальная ночь» на видеокассетах, плащи до пола, серьезная химическая завивка, пищащий ребенок под мышкой у мамы, «Не подскажете, где здесь есть ресторан?», «Да, Вы идите, идите, идите прямо, там до «броудволка» дойдете, там и рестораны, да Вы идите, идите вот туда, туда идите!». «Броудволк» и на самом деле упирается в пляж. Песок серый – от луны. Пластиковые стулья и все еще натянутая волейбольная сетка. Нет, пионербольная! По деревянному настилу Брайтон Бич пружинит шаг. То ли полнолуние, то ли сила почувствовавшей волю русской души, ушедшей от восторга и самозабвения в самые пятки, сказывается. Русский ресторан, золотые поручни и динамики на сцене вымурлыкивают голосом Варум. Официант в бархатном зеленом пиджаке, отмеренная шестью стопками половинка графина – не запотевшего – с финской водкой. Официант дует в седой ус, покрякивает и – после «Чего изволите?» – приносит тарелки дымящегося борща. От борща запотевает графин, и глаза тоже затягиваются нежностью, как окна на морозе. Пельмешки со сметаной, пельмешки с уксусом, новости Первого канала, Варум в динамиках выдыхается из сил, криминальная сводка, прогноз метеобюро, спонсор программы, криминальная хроника на полчаса, загораживаемся тарелками и графином от новостей, по-гоголевски заглядывает в полупустые тарелки официант, по-собакевичевски грузно приносит новые и по-маниловски кланяется (неловко  от недостатка посетителей), затем по-коробочкински тщательно прописывает от руки счет. Луна залила полпляжа, Брайтон Бич раскинулся от Нью-Йорка до Одессы, а оттуда до Владивостока, Свердловска и Звенигорода. Брайтон-Бич пахнет так протяжно и нежно ненастоящими французскими духами и настоящими пирожками. Пахнет напечатанными в России книгами и распечатанными на Украине конвертами. Пахнет перелетами Москва – Нью-Йорк пятнадцатилетней давности, пахнет набережной в Одессе и какими-то петербургскими чужими воспоминаниями. Брайтон Бич, прижатый громыхающим метро, с позвоночником-мостом поперек, транспортировал без видимых повреждений на американский грунт бурное цветение советской культуры с ее малоросским, уральским и московским акцентами – при таком грохоте все равно не разберешь. Такой России больше нет, такого Союза больше нет, но их сохранение тщательно блюдет Брайтон Бич. Здесь действуют принципы консервирования. На многие годы и даже поколения здесь хватит запасов национального колорита, распавшегося уже на Родине, будучи прижатым не грохотом метро, как здесь, а грохотом необузданного капитализма и просто течением времени. А здесь даже время – и то иммигрировало. Только здесь, в русском ресторане, мне пытались продать французскую питьевую воду – в стране, где вода течет из-под крана бесплатно и для всех. Только здесь на лотках продаются не просто помидоры, а «помидоры свежие!» Только здесь муж с женой на  вопрос прохожего: «Где здесь можно поужинать?» заведут между собой настоящий спор с последовательной аргументацией точек зрения. Только здесь в магазинах не улыбаются по-американски (или, скажем, по-канадски), а буркают. Только здесь я не расстраиваюсь, когда на мое жизнерадостное «Здравствуйте!» мне буркают. И кряхтящие официанты, и ворчливые пешеходы, и гремящий поезд, и песок на досках у входа на пляж, и удобно спрятанный буквально за поворотом Манхэттен – я узнаю все вокруг, хотя никогда не была здесь раньше. Мне нравятся удивленные и непонимающие глаза спутника и мои – контрастно радостные. И понимающие. Мне нравится, что есть кусок североамериканской земли, где скучать по дому – это не кухонное признание, а уклад быта и негласное правило. Даже если страна, по которой здесь так гордо, пронзительно и выразительно скучают, осталась за поворотом. На Брайтон Бич все еще живут в той стране, в которой с 91 года уже не живут ни на Украине, ни в России…

***

У каждого города есть характер, есть своя манера общения с приезжими, манера бросать под ноги лужи, а пешеходов – под такси, манера очаровывать парками, побережьями, горизонтами, в том числе горизонтами возможностей. Города манерничают, как тургеневские девушки за зонтиками. Выставляют на показ прелести,  а потом – замужество и вот уже никаких ажурных зонтиков. Нью-Йорк – бесцеремонный город, он ни с кем не церемонится, и объяснается это ни в коем случае отсутствием уважения – а, напротив, уважением к каждому. Город функционирует и развивается по принципу множественности. Все, чего мало, – здесь будет много. А все, чего много, преумножится здесь вдвойне: мечты, вредные привычки, деньги, дыры в карманах, где деньги лежат, друзья, враги, туфли, мозоли на ногах, плата за квартиру и средняя зарплата. У города нет характера – у него синдром множественной личности. Люди в этом городе множатся в арифметической прогрессии, как лица в зеркальном лабиринте. Посмотрев на город тысячи зеркал, каждый находит себе отражение: кто в витринах, кто в лужах, кто в зеркалах задних сидений такси. Отражения убегают вглубь, зеркальный лабиринт никогда не кончается. В городе – миллионы, и каждый нашел свое зеркальце, в крайнем случае – осколок, кусочек – зато свой. Город-зеркало облокотился на залив, разбрасывая солнечные лучи по всему миру, отражая ожидания. К вечеру окунулся в океан – и заново засиял триллионом огней, помноженных зеркалами. Город множится и множит приезжих. Город-зеркало. Город Н.Й.

***

Из многообразия всегда выскочит на передний план обязательное. Налагаемое на туристов и посетителей как оброк, обязательное правит балом. Даже если этот бал – гастрономический. Не попробовать традиционное местное блюдо – связать себя веригами совести на оставшуюся жизнь: «Как? Вы были в Милане и не попробовали шафранное ризотто? Были в Нью-Йорке и не поели хот-догов, капая на тротуар горячим соком, горчицей и кетчупом?» Были в Милане и попробовали-таки тыквенно-желтое шафранное ризотто на крыше отеля с видом на итальянскую ночь. Ничем ризотто с привкусом итальянского шафрана не отличается от ризотто, приготовленного в уютных домашних условиях. То ли дело ризотто с привкусом итальянской ночи. На вкус – не отличается. Контекстом – отличается. Именно контекст – это та тарелочка, на которой подается блюдечко (на котором каемочка желаемого цвета). Контекст определяет все – даже то самое «обязательное», которое еще минуту назад самозабвенно заправляло балом. Контекст все обуславливает и обосновывает. Нью-йоркский хот-дог у каждого свой. Контекст определяет вкус. Это – соус и соль любого блюда в путешествии. Сожрав тот же самый хот-дог на вокзале в Москве, мысленно не отметишь про себя покоренную мини-веху путешествия. А измазавшись в томатном соусе с жареным луком, который, как изрезанный целлофан, припрятал сосиску где-то под собой, укрыл где-то в глубине хрустящей булочки – вот тут уже не просто галочку поставишь, тут можно смело рисовать жирный плюсик на полях своей истории путешествий. Да, попробовала, да, испачкалась до кончиков ушей, и было тесно стоять в очереди, и голуби прыгали вдоль и вверх, и было желто от такси, солнца и горчицы, и было красно от кетчупа и губ. Попробовала! «Вкусно? Ну?» А вот теперь уже и не скажу. Да и тогда – всего-то сколько дней назад?– тоже не сказала бы. Потому что все определил контекст: режущее глаза солнечное утро в оранжевой кафешке на перекрестке Семьдесят Второй улицы и Бродвея, шкварк-шкварк – скворчащая, плюющаяся открытая плита-гриль, непозавтракавшие нью-йоркцы, торопливая очередь с деньгами в голодных ладонях, пар от кофе на ветру, лопнувшие сосиски, капнувший кетчуп, кончик языка скользнул по губам, оранжевый соус, сияющее от холода и аппетита утро и полноценное, в каждом кусочке затаившееся довольство жизнью – в прикуску с американской сосиской. То утро определило вкус нью-йоркского хот-дога: неповторимый – и оттого незабываемый, луковый, солнечный, хрустящий, с летящими такси и с утренними голубями вдоль дороги, крыльями бьющими против солнца.

***

В Центральном парке между арками гулкого перехода (эхо? хо!) играет музыкант, гнется, как линии саксофона, на котором он играет. Музыка гнет ли его, или он музыку, как подкову добрый молодец, но гнет с легкостью. Деревья на ветру. Сыплют кленовые и тополиные листья. На создание парка ушло шестнадцать лет. В парке нет города. Парк разросся – и подвинул город. Саксофон раздувает музыку и листья по ветру. Запряженная упряжка. Прогулочный шаг. Уснувшие бронзовые поэты в аллее. Аллеи, листья – уже не алеют, а просто падают через раз. Осень в Центральном парке. По-моему, лучшее место для осени. Замершие фонтаны, загулявшиеся молодые мамы с детьми, запрокинутые в тихое небо головы, где-то бродит осенний туман, водомерки на маленьком озере, греет руки продавец каштанов. Осенью город живет по периметру парка. Летом – в парке. Зимой парк замерзает, и город приходит кормить голубей. А весной где-то в глубине парка цветут каштаны.

***

Железные балконы урбанистическим плющом обвивают кирпичные стены неновых домов. Пожарные лестницы в городе Н.Й. живут снаружи, как жили пакеты с продуктами в зимнюю пору: за неимением холодильников – в мешке, привязанном к форточке, прохлаждаются, охлаждаются и ждут быть съеденными. Так и лестницы – ждут быть востребованными (хотя не дай Бог, конечно). У города – ступенчатое эхо: аукнешь – и, кажется, побежит по этим лестницам вверх на крыши Нью-Йорка, прокатится по перилам, снова вскарабкается да присядет на краешке холостяцкого подоконника где-нибудь в семи станциях от Таймс Сквер. Лестницы когтями-болтиками цепляются за стены, по-кошачьи ползут на крыши. По этим железным лабиринтам вдоль стен нью-йоркских домов впору бегать Спайдермену, окутывать город голливудской паутиной. Но пока по ним бегает только эхо и голуби. А лестницы разлетаются вдоль улиц, тянутся вверх – расцарапывают фасады пролетами, торопятся на крыши вслед за прыгающим эхом.

***

Двухэтажный автобус закрывает двери. Ноябрьский воздух утыкан снежинками, как иголками китайского целителя. Пар изо рта, ветер с Бродвея, ветер в лицо. Замерзший нос и замершее на неделю сердце. Отражение в стекле, автобус выбежал из города, пробежал через тоннель под рекой Гудзон – и дальше, дальше. А Нью-Йорк – уже в зеркале заднего вида.

Ольга Скутина

Горячие родники с целебными  водами.

Резорт, где мы остановились, представляет собой огромную территорию с отдельными домиками. Домики довольно симпатичные, с дровяным камином и простой обстановкой; отсутствие телевизора и телефона придает определенный шарм сближения с природой . А также экономит деньги владельцам резорта, я полагаю…. На территории имеется огромное лошадиное ранчо, где можно недорого взять лошадку на прокат; массажный салон; ресторан, бар, и даже керамическая мастерская, где также за долю малую можно самому попробовать слепить горшок на гончарном круге. Но все эти удовольствия открыты в выходные дни, по понятным причинам наплыва народа.

Жемчуженой же этого заброшенного в пустыне  резорта, несомненно, являются сами родники с горячей сероводородной водичкой, погружаясь в которую, тело становится шелковистым… Чудесненькое такое ощущение, особенно в прохладные вечера… Помните, в русских сказках царь пытался в воде живой омолодиться?.. Так вот и я сидела там, в надежде скинуть годочков так… несколько.

Из за отсутствия в Америке культуры омывания в  горячих водах, устроено все просто. Вот из этих ванночек, где вода достигает почти температуры кипения, по трубе она запускается в бассейн, смешиваясь там с холодной артезианской водичкой. Для того, чтобы народ по глупости не сиганул в кипяточек, и не сварился, как старый царь из сказки, имеются предупредительные таблички. Мол, не лазьте сюда, люди дорогие, а лазьте туда… в бассейн, стало быть.Your browser may not support display of this image.
Сам купательный бассейн фотографировать я не стала, потому как ничего особенного в его облике не узрела. Бассейн , как бассейн ….только что пар из воды поднимается. Русского человека водами не удивить . И целительная их особенность широко известна, а вот местные не очень в этом разбираются. У мужа конференция происходила в этом резорте… Так вот в бассейне сидели только русские ученые , ну и пара американцев, которых удалось туда затащить и убедить, что это им зачем-то надо. Потом, кстати, все были страшно довольны.

Вместе с русскими в сероводородных водах разбираются японцы и корейцы. Видела японочку, которая сидела в воде в майке и перчатках. Наверно , чтобы тело пропитовалось целебной водичкой… не знаю, смотрелось странно…

Да, забыла отметить, что после принятия горячих ванн, можно было нырнуть в холодный бассейн, который находился тут же.  В общем, после четырех дней на водах чувствовала себя вполне даже неплохо. Не знаю, оздоровилась ли, но сам процесс был чертовски приятен…     На лошадках не каталась, но зато гладила их чудесные мордочки и чесала за ушами. Your browser may not support display of this image. Your browser may not support display of this image.   Еще совершила путешествие по горам ! Пять километров прошлепала по тропинке. Пустынаня такая местность, не лишенная своей, немножко унылой, прелести. Your browser may not support display of this image. Your browser may not support display of this image.

Ну, и несколько слов «в догонку», об истории этого места.

Жили там индейцы с средины 18 века. Жили – не тужили, и все уних было ! Можно сказать, со всеми условиями, с горячей и холодной водой. А потом пришли белые люди и все отняли, как обычно. Они, как водится, пытались сопротивлятся, но….. «против лома нет приема, …». В начале 19 века индейцев окончательно выселили с этих земель и построили курорт, который был популярен среди голливудских звезд и прочих американских знаменитостей, включая Скотта Фицжеральда.    Церквушка эта сохранилась с средины 18 века, построена была миссионерами. Внутри очень все просто , но вместе с тем необыкновенно душевно. охватывает ощущение покоя и благодати…

Я получила огромное удовольствие от фьордов, парка Вигеланд и вообще от скандинавской психологической атмосферы.

Впечатления действительно несколько отличаются от Дании и Швеции, которые мы посетили ранее. Все три скандинавских страны оказались разными.

Дания – она такая веселая и отвязная, без границ. Швеция – строгая, с высокими налогами и “красная” (в смысле, социалисты у власти, Король «в загоне»). Норвегия – это страна рыбаков и мореплавателей; климат там тяжелый, земля каменистая. Но ведь как обустроили все! На фьордах стоят частные красивые домики. Пляж – это скалы и валуны прибрежные; оттуда и ныряют. И кругом – море, море…

Погода, слава Богу, благоприятствовала. И в один из дней мы взяли Grand Tour of Oslo. Вначале 2 часа на шхуне (настоящей, с парусами, но и с моторчиком, разумеется) – по фьордам и побережью. Экскурсоводом была норвежка в национальном костюме с прекрасным английским.

…И вот ведь забавно: проходили мимо нее, что-то между собой говорили, а она нам вдруг… “здравствуйте”.. Оказалось, родом с Украины, с 11 лет в Америке, недавно вышла замуж за норвежца и вот, поди-ка ты, выучила язык и ведет экскурсии. Оказалось, еще знает португальский и испанский.

Потом высадились на сушу. Посетили музей истории Норвегии, музей викингов с настоящими викинговскими кораблями. Оказалось, что у них в то время главными были женщины. Женщина и выбирала себе викинга, и могла с ним развестись, прогнав мужа и отобрав кораблик.

Произвел впечатление музей Тура Хеердала и его кораблик, самопостроенный Кон-Тики. Помните, еще наш Сенкевич был в его команде.

Вообще, впечатляет одержимость этих людей ОТКРЫТИЯМИ и ИССЛЕДОВАНИЯМИ.

Просто потрясла история Нансена и Амундсена, то, как они почти в одиночку с собаками продвигались на полюс, в холод и снег, по 3 года без нормальных условий и еды. Кораблик их такой мрачный, тесноватый по нашим меркам. Но люди шли и шли, не думали о деньгах и славе (она просто пришла сама по себе), а все открывали и открывали в тяжелейших для жизни условиях новые земли.

Да вот тот же Хейердал – тоже одержимым оказался. Озадачился вопросом: полинезийцы – они из Мексики родом или с какого-то острова? И потратил годы на исследование этого вопроса. Удивительно, но факт.

А еще очень впечатлил меня такой факт. У них же страна с тяжелым климатом и почвой, не разживешься. И тут в 70-е годы американцы стали искать у них нефть. Те говорят, ничего у нас нет. Но янки через 7 лет все-таки нашли. И вот собрался парламент в Осло на заседание по вопросу «что нам делать с вдруг свалившимися на нас нефтяными денежками». Тут я (представитель нефтяной страны), когда слушала экскурсию, прям замерла… Знаете, что решил парламент Норвегии? А давайте, говорят, СДЕЛАЕМ ЖИЗНЬ НАРОДА ЛУЧШЕ, и бросили деньги на социалку. И все заиграло и забурлило.

Что касается кухни (а кафешки, ну, как везде в Европе да и в Канаде, да теперь и в Москве – на каждом углу) – это, конечно, НОРВЕЖСКАЯ СЕМГА, ФОРЕЛЬ и рыба, рыба, рыба.

Там же, на шхуне, был ланч из свежих креветок с лимончиком и ихним майонезом. Поели «от пуза».

Скандинавские страны – недешевые. Валюта у них – кроны (норвежские, шведские). Зато жили в этот раз в Редиссон (акция какая-то была в турфирме: Редиссон по цене обычного отеля трехзведочного). Так что, жили роскошно, на 20 этаже, со смотровой площадкой, и весь Осло нам был виден. Город большой, больше Парижа, но заселен, конечно, не весь, а в основном побережье. Люди приветливые, улыбчивые, доброжелательные. Особой скандинавской закрытости не наблюдала. Самым «закрытым» скандинавом была, собственно, я сама.

Ну, а мои самые сногсшибательные впечатления относятся к парку Вигеланд.

Это была финальная часть поездки, но меня так «распирают» впечатления, как не «распирали» давно.

Дело в том, что произведения искусства (живописи, архитектуры) крайне редко вышибают у меня слезу, очень сильные эмоции были всего пару раз. И к живописи я почти равнодушна. Это мой «дефект», но это так.

А тут…можете себя представить, что за произведения, если даже такие, как я, расчувствовались.

Короче, есть в Осло парк, состоящий из более 200 скульптур, выполненных из гранита и бронзы. И все это сотворил один человек – Густав Вигеланд – за 30 лет!!!

В 20-е и 30-е годы прошлого века. Умер он в 1943 году. Причем, деньги на все это ему дал город, и парк он горожанам и подарил. В обмен просил только мастерскую.

Предлагаю вашему вниманию несколько фотографий, по которым можно получить представление об увиденном мною парке скульптур.

Это такие картинки из жизни человеческой, посвященные человеческим отношениям и переживаниям. Редко я видела, чтобы в граните можно было так отразить переживания и даже мимику. А главное – сами композиции. Это про отношения мужчины и женщины, женщины и детей, мужчины и детей (что редко находит отражение в произведениях искусства).

А чего стоит «СЕРДИТЫЙ МАЛЬЧИК»! Это, фактически, визитная карточка Осло.

Мальчик нервный, но то, что происходит на его глазах, любого бы вывело из себя. Меня надо любить, меня! []

Папа и мама! Надо любить сначала меня, а уже потом друг друга!

А «МОНОЛИТ»! В его основании лежат безжизненные тела, над ними спиралеобразным движением поднимается человеческий поток, который останавливается в центре и в движении выбрасывает вверх маленьких детей. Сам Вигеланд сравнивал эту композицию с волной, которая поднимается, изгибается и исчезает. И человеческие фигуры разного возраста – одни пытаются помочь друг другу, другие падают без сил.

Скульптуры парка потрясают настолько, что даже вернувшись домой, хочется вновь и вновь воссоздавать в памяти эти образы.

Тут я нашла сайт, где такой же потрясенный живописал это лучше меня. А заодно представил и биографию скульптора: http://world.lib.ru/j/jurij_j_b/sadlyudei.shtml

Написано очень хорошим языком и приводится много интересных малоизвестных фактов из разных сфер жизни.
Анна Неги

В течение 80 с лишним лет она была частью энергосистемы большого Ванкувера и вырабатывала более 280 гигаватт-часов электричества в год, что обеспечивало энергией близлежащие города. Впервые проект станции был представлен в 1895 году.  На тот момент это был очень крупный и амбициозный проект. Ведь самая первая гидроэлектростанция Северной Америки, стоящая на Ниагарских водопадах, была пущена всего несколькими годами раньше, и у строителей все еще оставалось немало неразрешенных вопросов. К примеру, о возможности передачи выработанной энергии на расстояния  в десятки километров.

В то время в Британской Колумбии уже существовали некрупные энергообъекты, но их  мощностей не хватало для обеспечения постоянно растущего спроса.

Надо сказать, что конец XIX века был золотым временем для электрификации Северной Америки. Все большую популярность набирали электроновинки – бытовые приборы, электромобили, и, конечно, освещение домов и улиц с помощью электричества.

Место для гидростанции было выбрано с учетом географических особенностей: перепад высоты  между озером и рекой идеально подходил для строительства дамбы.

В 1912 году был произведен пуск станции, и к 1913 году она обеспечивала  1157 потребителей. А к 1926 году стала крупнейшим производителем энергии в Британской Колумбии.

Станция отработала 88 лет, пока в 2000 году не был завершен проект переноса предприятия на новое место. В течение 4,5 лет был построен новый водозабор на уже существующей дамбе, с двухсотметровыми тоннелями, новая станция, отводной канал и  трансформаторная подстанция.

Сегодня здесь находится замечательный музей, интересный для посетителей всех возрастов. Вначале гостям предлагают небольшой фильм, в котором рассказывается о получении электроэнергии с помощью воды. А затем начинается увлекательное путешествие, в котором каждый может почувствовать себя исследователем.

Здесь можно поучаствовать в различных опытах с электричеством,  изучить самые разнообразные устройства – от катушек Теслы до счетчика электроэнергии. Попробуйте включить лампочку с помощью вращения педалей или толкания шаров, сгенерировать статическое электричество или запустить плазменный разряд.

Но самое большое впечатление оставляет, конечно, посещение генераторного зала.  Несомненно, оно полезно не только простым туристам, но и будущим специалистам-энергетикам. Ведь здесь работа и содержимое турбин и генераторов представлены даже лучше, чем в действующих цехах. Где еще, к примеру, можно понаблюдать за рабочим процессом настоящей турбины в разрезе? Вся техника, представленная в машинном зале, отлично сохранилась, несмотря на то, что большей частью выпущена в начале XX века. Здесь и гаечные ключи того времени, самый большой из которых можно  поднять только вдвоем, и толстые медные шины, по которым когда-то шел ток, и огромный кран,  работавший с 1910 года, и поднимающий грузы до 60 тонн. Именно с его помощью были установлены первые турбины.

Сейчас в машинном зале слышен лишь тихий гул демонстрационно работающей турбины, но в те времена в зале стоял такой шум от работы этих огромных машин, что рабочие, постоянно находившиеся в этом месте, со временем неизбежно глохли.

Вообще,  строительство первых станций и работа на них были чрезвычайно сложны – огромная физическая нагрузка в сочетании с трудностями первых шагов в электрификации. В Stave Falls для доставки оборудования пришлось строить специальную железную дорогу, которая сегодня является одной из самых коротких в мире. Позднее для увеличения мощности был построен большой тоннель для перенаправления воды из соседнего озера. Некоторые необходимые детали привозились с разных уголков земли – части гигантских труб доставлялись из Ирландии, часть турбин – из Цюриха. Кроме того, в первые годы работы много сложностей возникало из-за Первой мировой войны и начавшейся после нее Великой депрессии. Так зарождалась энергетика. И в то же время, начало 20 века стало не только эпохой тяжелого труда и великих открытий, но и эпохой какой-то особой романтики большого строительства будущего. В музее Stave Falls эта романтика чувствуется и сегодня.

Марианна Балакина

По материалам сайта BC Hydro