Как будто бы доброе дело
Я сделал, что в Харькове жил…
(“Тридцатые годы” Б.Слуцкий)

Борис Слуцкий родился не в Харькове, но, в действительности, считал Харьков своей родиной – во всех смыслах: местом, где он рос, нашел самых близких друзей, где он любил и где становился и стал поэтом. И если бы по примеру Петра Вайля, автора книги “Гений места”, попробовать написать о Харькове в этом ракурсе, то гением этого места (мiста) можно было бы назвать Бориса Слуцкого.

Он действительно  сделал доброе дело тем, что жил в Харькове.  Вошел в   харьковскую духовную жизнь, навсегда влился в эгрегор города. Есть выражение, которое стало как бы формулой, – “Харьков – как  форма духовной  жизни” . Это, на самом деле, название статьи, написанной лет двадцать назад талантливым харьковским филологом Виктором Юхтом и опубликованной в журнале “22”, 106. Потом ее напечатали и в других журналах. А тогда сразу  и эта статья и ее название стали знаменитыми. Правда, статья В.Юхта была посвящена памяти Бориса Чичибабина, поэта, который до самого своего конца оставался харьковчанином. Но именно потому,  что статья объясняла суть этой общей и особенной  харьковской духовности, она была и о Слуцком, впитавшем и обогатившем эту духовность. Статья В.Юхта была написана как раз во времена  бурной и массовой эмиграции из Харькова  – ведь почти четверть города уехала за несколько лет. Подумалось, что ведь и  Слуцкий по нынешним понятиям оказался бы тоже эмигрантом, потому что он еще до войны уехал  в Москву. Но тогда это еще не считалось  эмиграцией. Вспоминаются  строки Чичибабина:  “…я с родины не уезжал, за что ж ее лишен”. Да,  он не уезжал.

Но Борис Слуцкий хоть и уехал “с родины”, все же  харьковчанином оставался всегда. Прежде всего, он никогда не стеснялся этого и не скрывал своего привинциального происхождения, как и своего еврейства. А о Харькове он написал столько стихотворений,  что тут понятно -  не от Харькова он уехал, а были у него на то другие, серьезные причины. Но свои детство и юность Слуцкий связывал только с Харьковом. Так что если бы поэт Слуцкий жил в древние времена, то его, возможно,  называли бы так, как принято было называть знаменитых  поэтов и философов тех времен   – их звали не только по имени, но и по месту. Вроде Аполлония Родосского и  Иисуса из Назарета.  А поэта Бориса  Слуцкого, да еще при такой распространенной на Украине фамилии  (См.его стихи “Однофамилец”), полнее и правильнее было бы называть русским поэтом Борисом Слуцким из Харькова.

Харьков Бориса Слуцкого разный и многогранный.Он крепко вошел с биографию Слуцкого и с ним неразделим. И ни один поэт не оставил в стихах столько узнаваемых картин  этого города – ярких, иногда страшных и очень точных. Вот одно из них, довольно редко публиковавшееся и не выложенное в Интернете.

МУЗЫКА НАД БАЗАРОМ
Я вырос на большом базаре,
в Харькове,
Где только урны
чистыми стояли,

Поскольку люди торопливо харкали
И никогда до урн не доставали.
Я вырос на заплеванном, залузганном,
Замызганном,
Заклятом ворожбой,
Неистовою руганью
заруганном,
Забложенном
истовой божбой.
Лоточники, палаточники
пили
И ели,
животов не пощадя.
А тут же рядом деловито били
Мальчишку-вора,
в люди выводя.
Здесь в люди выводили только так.
И мальчик под ударами кружился,
И веский катерининский пятак
На каждый глаз убитого ложился.
Но время шло – скорее с каждым днем,
И вот –
превыше каланчи пожарной,
Среди позорной погани базарной
Воздвигся столб
и музыка на нем.
Те речи, что гремели со столба,
И песню –
ту, что со столба звучала,
Торги замедлив,
слушала толпа
Внимательно,
как будто изучала.
И сердце билось весело и сладко,
Что музыке буржуи – нипочем!
И даже физкультурная зарядка
Лоточников
хлестала, как бичом.

Описать такую беспощадно правдивую городскую картину, в действительности и было одним  из  “добрых дел” для Харькова.  Кто бы еще на такое решился? И эти стихи с их, казалось бы, ничтожной темой о том, как музыка из репродуктора на базаре делает этот человеческий террариум чище и светлее, вызывают в памяти другие стихи о музыке: невероятно, но ведь они явно перекликаются с “Концертом на вокзале” Мандельштама. ( У Мандельштама в его прозе есть глава с похожим названием, описывающая эти концерты.Она называется ”Музыка в Павловске”).

Осип Мандельштам так начинает свои стихи: “Нельзя дышать и твердь кишит червями и ни одна звезда не говорит…” Известно, что это один из его диалогов с Лермонтовым, ведь на самом деле, огромная часть русской поэзии стала  долгим  разговором с Лермонтовым, с его “Выхожу один я на дорогу…” Стихи Мандельштама написаны в 21-ом году, в разгар войны,  террора, голода и  нищеты, после смерти Блока и расстрела Гумилева. И потому в ответ на лермонтовскую мировую гармонию Мандельштам описывает ад, царивший тогда в России. И только музыка спасала, эти павловские концерты еще продолжались – только здесь оставалась гармония,  и она была выше и  над всем, даже над “твердью, кишащей червями”, и над неговорящими звездами:

Но видит Бог, есть музыка над нами…

Слуцкий несомненно знал эти стихи и он как бы продолжил цепочку, он описал ситуацию, сложившуюся  через еще одно десятилетие. И где – на харьковском Конном базаре! И это после Павловска! Что же здесь происходит: музыка, которая в 21-ом  могла гармонизировать и как-то склеивать полуразрушенный мир ( “…и снова паровозными свистками разорванный, скрипичный воздух слит”), в детские годы Слуцкого снова каким-то образом возносит и очищает.  Но кого! В “Музыке над базаром” уже не твердь кишит червями, а  весь базар похож на скопище червей – “Среди позорной погани базарной…”.Конечно, у Мандельштама и музыка  бьла другой  – в великолепном здании Павловского вокзала проходили  концерты лучших оркестров Петербурга. Концертный зал Павловска называли первой русской филармонией, музыкальным оазисом Петербурга. Здесь выступали  выдающиеся дирижеры, пел Ф. И. Шаляпин. А у Слуцкого и слушатели другие: Дорогие радиослушатели! – так в советские времена начинались радиопередачи. Валерий Тараканов, харьковчанин, тонкий знаток поэзии, так написал об этих стихах Слуцкого: “Узнаваем старый базар. Со всеми его прелестями. Художника формирует реальная жизнь – базар, армия, тюрьма, а не вымышленная. Но что значит “я вырос на большом базаре”? Наверное, метафора. Так же примерно можно прочесть и у Люси Гурченко в её “Взрослом детстве”, но та действительно росла в 2-этажном домике на Клочковской (дом 34, кв.2), практически рядом с базаром. Дом этот теперь снесли и на его месте шумит “БАЛКА” – харьковский книжный рынок на Клочковской.
Сам я вырос вдалеке от Харькова, но и там был “базар”, а у базара – столб с
громкоговорителем (“Воздвигся столб и музыка на нем”), оравший с шести утра
и до 23-х. В том числе и “Утреннюю гимнастику под руководством Вячеслава
Гордеева” – (“И даже физкультурная зарядка//Лоточников хлестала, как бичом”), и “разучиваем новую песню” (каждое утро начиналось с исполнения песни фольк, потом зачитывался её текст и так повторялось каждый рабочий день, а следующую неделю учили какую-нибудь другую песню такого же веса и расцветки) – всё это входило тогда в обязательную радиопрограмму для стандартного среднесоветского гражданина. Нет, конечно, были там и стоящие
передачи – читали классику, был “театр у микрофона” или передача “для тех, кто в море”. “Музыка над базаром” сохранила этот мир, мирок. Этот морок”.

Но всмотритесь, после мандельштамовской величественной трагедии “Музыка над базаром” Слуцкого описывает тоже трагедию и ничуть не меньшую – народную трагедию: все безнадежно разрушено, осталась только музыка из радио. Правда, во времена Мандельштама умы и души слушателей оставались еще чистыми и способными к восприятию Шопена, ко времени Слуцкого изменились уже и люди, и музыка.

Борис Слуцкий ушел на фронт в начале войны и провоевал все четыре года. Был ранен на Смоленщине, а весной 1943- го участвовал в кровопролитных боях на Харьковском направлении, он освобождал Харьков. Он был воином и поэтом, но все же не одновременно, не поэтом-воином – на войне он занимался войной и за всю войну написал единственное стихотворение “Кельнская яма”, которое  само по себе было соприродно  войне. Никакая другая работа не способна остановить у поэта творческий процесс и только война прекращает поток стихов.

Так, когда-то  Николай Гумилев сказал известную фразу по поводу мобилизации в армию Александра Блока. Когда началась война 14-го года, Николай Гумилев пошел воевать добровольцем. Он был уже в военной форме, когда они сидели в ресторане Царскосельского вокзала – он, Ахматова и Блок. Блок был тоже в военной форме. Попрощавшись с Блоком, Гумилев сказал:”Неужели его тоже пошлют на фронт? Этот же все равно, что жарить соловьев”. И было это сказано отнюдь не импульсивно. Скорей всего, это было продолжением размышлений Гумилева о поэте-воине – вообще. Могут ли вообще совместиться военная доблесть и настоящая поэзия?  Правда, применительно к себе он, кажется, такого вопроса не ставил. На самом деле, многие русские поэты были еще и отважными воинами: Грибоедов служил в кавалерии, а еще Денис Давыдов и Лермонтов… Тут, конечно, все зависит от характера человека. Но вот о Слуцком, например, невозможно сказать, как о Блоке – “жарить соловьев”, но и писать на войне он не смог. Войне, как и поэзии, он отдавал всего себя. Так что, возможно, Гумилев был в каком-то смысле прав.

Все свои стихи и прозу Слуцкий написал уже после войны. В них десятки трагедий, незабываемых характеров – есть реальные  и детальные картины, а есть только контуры лиц и событий, как карандашные портреты или даже только штрихи к ним, а вместе –  сага из общечеловеческой истории.

Одна из его историй в прозе, которая описывает события военного времени, тоже связана с Харьковом. Этот рассказ входит в книгу Слуцкого “О других и о себе”, в главу “Евреи” и называется ”Рассказ еврея Гершельмана”. Начинается он так: “Однажды утром ко мне подошел невысокий, сухой человек. Его серый госпитальный халатец скудно прикрывал солдатское звание. Он обратился ко мне с неслыханной просьбой: “Товарищ капитан, разрешите рассказать вам свою жизнь”. Через пять минут мы уже сидели под дальним кустом, и рядовой Гершельман, оглядываясь по сторонам, начал рассказ”. Он рассказывал о том, как попал в плен и как из плена был отпущен, потому что удалось скрыть, что он еврей. С документами украинца он отправился в Киев, где жил до войны с семьей. В  оккупированном Киеве опасность подстрегала его на каждом шагу – почти все встретившиеся ему знакомые, кроме одного старика, грозились сдать его немцам как еврея, причем с огромным личным энтузиазмом и наслаждением: “Я уже спускался с лестницы…, как вдруг на меня бросилась женщина, знакомая, жившая в этом же дворе. “ А, еврей, – закричала она, – за барахлом пришел, в гестапе твое барахло! -  и крикнула мальчишке во двор, чтоб бежал за немцами жида забирать…”… По лестнице уже бежал дворник, и я вырвал у нее рукав, ударил по лицу и выпрыгнул из окна, со второго этажа, побежал по улице.За мной гнались дворник, соседка и мальчишка и кричали:”Жид! Жид! Держи жида!” Гершельзон был вынужден уйти из Киева и пошел в Харьков И вот здесь Слуцкий открывает еще одну страницу истории Харькова, оккупированного, голодного, развращенного  и антисемитского.”Пусто было в Харькове. Я заходил в дома. Звонил. Обрывал ручки так, что все три этажа гудели, как от колокола.Из какого-нибудь чердака выползала старушка, шептала:” все уехали…” или “Все посажены”, или “Всех в овраг стащили”.

В Харькове жила теща Гершельзона, но даже она его не пустила ночевать, а сын ее пригрозил пойти заявить в полицию. Потрясла солдата и  встреча с директором большой харьковской типографии, где сам Гершельзон прежде служил. Он “поведал мне мысли, самые важные из тех, что он выносил за последние три месяца”, – продолжал свой рассказ Гершельзон. “Я понял, что немцы пришли сюда не на годы. Навсегда. Сопротивляться им бесполезно и неправильно. С ними надо жить. Конечно, вам как еврею это трудно. А я решил окончательно – иду работать в управу,” – вот к чему пришел Савелий Андреевич, бывший начальник, директор типографии. И Гершельзон продолжал: “Я смотрел на этого упитанного, хорошо одетого человека и думал: “ Мы долго работали вместе, и ты был главнее меня, и мне казалось, что это потому, что ты украинец, а я еврей. И при встрече я кланялся тебе, а ты слегка кивал головой. И сейчас я ничтожный из ничтожных, щепка в море, паршивый еврей, но я больше тебя и честнее, Савелий Андреевич”. И я посмотрел ему прямо в глаза и сказал: “Не исключено, что дела у советской власти обернутся не так, как вы предполагаете!”

Несомненно, что Слуцкий нежно любил Харьков и харьковчан, но все же он не остановился перед тем, чтобы показать и такую позорную, но правдивую страницу в истории своего города. Да, и таким был наш Харьков.

Петр Горелик, друг Слуцкого и тоже харьковчанин, рассказывал, что Борис в детстве часто читал ему вслух стихи, отбивая при этом такт рукой. Здесь же, в Харькове, Борис занимался вместе с Кульчицким в литературной студии при харьковском Дворце пионеров, а его стихи были опубликованы в одном из альманахов студии. Правда, родители не оценили поэтических устремлений сына. Семья жила впроголодь: отец, мелкий служащий, лелеял мечту о сыне-юристе, мать, преподаватель музыкальной школы, о сыне‑музыканте. Она водила сына в музыкальную школу, а он сопротивлялся этому изо всех сил.Об этом периоде жизни поэта написано еще одно его стихотворение  и оно, конечно, о Харькове.

МУЗШКОЛА ИМЕНИ БЕТХОВЕНА
В ХАРЬКОВЕ

Меня оттуда выгнали за проф,
Так называемую, непригодность.
И все-таки не пожалею строф
И личную не пощажу я гордость,
Чтоб этот домик маленький воспеть,
Где мне пришлось терпеть и претерпеть.
Я был бездарен, весел и умен,
И потому я знал, что я – бездарен.
О, сколько бранных прозвищ и имен
Я выслушал: ты глуп, неблагодарен,
Тебе на ухо наступил медведь.
Поешь? Тебе в чащобе бы реветь.
Ты никогда не будешь понимать
Не то что чижик-пыжик – даже гаммы!
Я отчислялся – до прихода мамы,
Но приходила и вмешивалась мать.
Она меня за шиворот хватала
И в школу шла, размахивая мной.
И объясняла нашему кварталу:
Да, он ленивый, да, он озорной,
Но он способный: поглядите руки,
Какие пальцы: дециму берет.
Ты будешь пианистом: – Марш вперед!
И я маршировал вперед. На муки.
Я не давался музыке. Я знал,
Что музыка моя – совсем другая.
А рядом, мне совсем не помогая,
Скрипели скрипки и хирел хорал.
Так я мужал в музшколе той вечерней,
Одолевал упорства рубежи,
Сопротивляясь музыке учебной
И повинуясь музыке души.

В этих стихах Слуцкий одной строкой описал один из прелестных уголков Харькова – улицу Культуры и на ней небольшой дом, особняк, так и написал: “…чтоб этот домик маленький воспеть”.Так умел “воспевать” только Слуцкий, без лишних эпитетов и сравнений. Он просто взял одно слово, как бы выпадающее из стиля всего стихотворения, – одно слово – ”воспеть”. И больше ничего не надо, не надо воспевать – уже воспел. И что – школу, которую сам  же ненавидел. Значит, не школу эту, а красоту ее воспел, гармонию этого уголка в Харькове. Школа и сейчас стоит на улице Культуры, и многие  харьковчане помнят и любят это место. Не улица, а аллея старых мощных тополей. А перед особняком-школой небольшая площадь, выступающая мысом  и завершающая пространство улицы.  В стихах изложена обыкновенная история, такая ситуция складывалась в детстве у многих харьковчан – родители принуждают ребенка учиться музыке, а тот не хочет, сопротивляется. Все, конечно, так, но Слуцкий объясняет свою неудачу с музыкой иначе: “Я знал, Что музыка моя – совсем другая”. И еще: перечитайте последние четыре строки. Для Бориса Слуцкого это был серьезнейший момент биографии, когда он интуитивно выбрал для себя музыку поэзии и не стал пианистом. К слову сказать, история русской поэзии знает несколько похожих  примеров. У Бориса Пастернака был период, когда он выбирал между музыкой и поэзией, Марину Цветаеву мать готовила в пианистки. Но Слуцкий интуитивно, конечно, еще в детстве бесповоротно ушел из музыки, он никогда не стоял перед серьезным выбором, как Цветаева и Пастернак.

Харьковчанин Борис Слуцкий был поэтом большого масштаба. Бродский, считавший себя его последователем, говорил: “Слуцкий почти в одиночку изменил тональность послевоенной русской поэзии. … Ему свойственна жесткая, трагичная и равнодушная интонация. Так обычно говорят те, кто выжил, если им вообще охота говорить о том, как они выжили, или о том, где они после этого оказались…”

Говорят, что Бродский часто читал наизусть “Музыку над базаром” Слуцкого.

В Харькове, где много улиц названы именами великих и достойных людей, но не имеющих отношения к Харькову, и по сей день нет улицы Слуцкого. А ведь Слуцкий был не только поэтом, написавшим десятки стихотворений о Харькове. Он и освобождал Харьков от немцев в 1943 году. Улица Бориса Слуцкого вместо какой-нибудь, например, улицы Октябрьской революции была бы в Харькове очень уместна. А лучше было бы назвать его именем улицу недалеко от того места, где Слуцкий жил в детстве, возле Конного базара.

Эмилия Обухова,
Ванкувер

“В ДРАГОЦЕННЕЙШУЮ ОПРАВУ…”
Эмилия Обухова

к 90-летию со дня рождения Бориса Слуцкого – 7 мая 2009 года

Борису Слуцкому

Вселенский опыт говорит,

что погибают царства

не оттого, что тяжек быт

или страшны мытарства.

А погибают оттого

(и тем больней, чем дольше),

что люди царства своего

не уважают больше.

Булат Окуджава

«Если из Цветаевой вычесть гиперболизм и страсть, а оставить четкость формул и опору на созвучие слов, то это будет поэтика Слуцкого». (Михаил Гаспаров)

О Борисе Слуцком теперь вспоминают все чаще. Опубликованы десятки статей о нем, и хороших. Его стихи включены в школьную программу – “Лошади в океане” помещены в хрестоматии для пятого класса. Так что, кажется, “настал черед”. О поэзии Слуцкого пишут диссертации, школьные сочинения, читают и поют со сцены его стихи. А важнее такого официального признания поэта, наверно, то, что стихи Бориса Слуцкого продолжают читать. Не только школьники и литературоведы, не только друзья и знакомые – современники поэта, а и другие, новые, потрясенные первой встречей с поэтом читатели – есть такие.

Обычно в интернете народ предлагает друг другу прочитать понравившиеся стихи и среди них оказалось много стихотворений Слуцкого. Читают, комментируют, и выясняется, что поэзия Бориса Слуцкого кажется современному читателю еще интересней, чем в прошлое, в его время. Так, Дмитрий Сухарев несколько лет назад описал незримо присутствующего Слуцкого в среде молодых поэтов: “Слуцкий по-прежнему, как полвека назад, бесит, восхищает, поляризует собратьев по перу. Диву даешься, когда видишь, как бычатся-бодаются стихотворцы последней генерации, которые при живом Слуцком дай бог под стол пешком ходили. Вот на одном, другом поэтическом вечере милый, застенчивый Максим Амелин вдруг начинает безо всякого повода браниться в адрес давно ушедшего поэта, будто тот ему перебежал дорогу. И как бы в ответ замечательный Борис Рыжий (1974—2001) рвет за Слуцкого на груди рубаху, весь сплошная готовность месить оппонентов. С чего вдруг страсти? Что им в том времени, когда вершилось явление Слуцкого литературе? Они и слов таких не знают — оттепель, двадцатый съезд, восстановление ленинских норм, забыл, что там было еще в этом роде. Забыты те слова, осмеяны надежды, а Слуцкий актуален”(“Вопросы литературы”, 2003, ?1).

Конечно, такой интерес к поэзии Слуцкого можно объяснить и тем, что его стихов теперь стало больше: кажется, будто Слуцкий оставался живым все эти годы, будто он жил и продолжал писать свои стихи, так не похожие ни на чьи другие… На самом деле, случилось очень важное событие в биографии Слуцкого. Сотни своих стихотворений поэт писал и прятал и никто о них не знал. А лет за восемь до смерти своей Слуцкий вообще перестал писать стихи, погрузился в тоску. Известно, что с ним в эти годы был молодой филолог Юрий Болдырев. Об истории появления новых стихов Бориса Слуцкого после 15-летнего перерыва в той же, уже цитированной статье, которая называется “Скрытопись Слуцкого”, рассказывает Дмитрий Сухарев:

«Юрий Леонардович Болдырев (1934—1993) известен как человек подвига — ему судьба назначила осваивать огромное рукописное наследие великого поэта. На меня он тоже копил литературоведческое досье. После того, как Слуцкий, став инвалидом, доверил ему распоряжаться монбланами своих неопубликованных стихов, Болдырев занимался только его архивом».

В инвалидность же Борис Абрамович, как известно, обрушился с высот, на которые его вознесла любовь. Цикл стихов на случившуюся в феврале 1977 года смерть любимой женщины стал одним из вершинных достижений русской лирики ХХ столетия, но поэт на этих стихах надорвался, стал стремительно терять работоспособность и здоровье. По свидетельству того же Болдырева, «в два с половиной месяца [после кончины Татьяны Дашковской] он в нескольких толстых тетрадях выговорил все, что осталось сказать людям, и ушел в болезнь, в молчание, во тьму – на девять страшно долгих лет».

О Слуцком часто говорят, что он по-настоящему не прочитан. Не в том смысле, в каком Ахматова говорила это о поэзии Гумилева. Ахматова утверждала, что Гумилева неверно воспринимают и что он глубже и серьезнее, чем может показаться влюбленным в него читателям. Слуцкий же был не прочитан и буквально, и глубинно. Буквально, потому что с самого начала, с 50-х годов знали только опубликованные его стихи и, поскольку новых стихов не появлялось, читатели долгое время и не могли знать о том, как менялся поэт, он в их представлении оставался все тем же. “Новые” стихи продолжали выходить все двадцать последних лет, представляя поэта Слуцкого уже почти что как нового поэта. И при этом многие читатели – почитатели Слуцкого все еще не вполне осознавали происходящее. Это касается не только народа в Интернете, но даже и филологов-специалистов – просто, так получилось. Все это говорится к тому, что поэзия Бориса Слуцкого, опубликованная после его смерти, конечно, нуждается в перечтении.

Можно начинать с любого стихотворения, и вы увидите, как внешняя простота его строк понемногу отойдет, она расступится и впустит в глубину, в самую суть стихотворения. Этот кажущийся примитивизм поэтических средств Слуцкого ввел в заблуждение даже Ахматову, назвавшую Слуцкого поэтом, у которого нет тайны. К слову заметить, его примитивизм в поэзии напоминает в живописи картины Пиросмани. Дм.Сухарев особенностью поэтики Слуцкого считает ее “скрытопись”, то есть получается в противовес Ахматовой. Скрытопись не потому, что поэт писал эзоповым языком и скрывал что-то недозволенное цензурой, а потому, что мастерство Слуцкого было таким, что позволяло ему писать и то, что просто и очевидно, но в тех же строках и то, чему и терминов не подберешь, а глубина – головокружительная. Ну вот, к примеру, эти простые стихи, без всякой “скрытописи”:

ПОЛЮС

Где сходятся восток и запад,

сливаясь в север,

там юг везде, куда ни взглянешь,

там полюс.

Когда-то точка приложенья

надежд геройских,

а ныне – станция на льдине

с месткомом,

недолгим ожиданьем почты

и стенгазетой.

Там полюс, и командировку

туда дают, но неохотно,

поскольку он давно описан

и даже слишком,

как посадки

тридцать седьмого года,

когда Папанин сидел на льдине,

на полюсе

и думал:

сюда – не доберутся.

На первый взгляд, это только страница русской истории – яркая, емкая. Для урока литературы – прекрасное произведение, тут сразу и стихи, и история. И то, что подвиг Папанина и его помощников совершен в 1937 году, на фоне жутких событий в советской стране. Известно, как и где, бывало, люди спасались от арестов. Уезжали в отдаленные места России или в глушь братских республик. Многие сами, добровольно исключали для себя жизнь в больших городах и таким образом сохраняли себе свободу. Что касается истории Папанина, то эти стихи были прекрасной шуткой в духе веселых и опасных застольных бесед того времени: куда бежать – на полюс, “сюда – не доберутся”. И посадки, которые никак не скрыты в омонимичном слове “посадка” (самолета), а наоборот – здесь действительная посадка самолета на льдину угадывается в привычном выражении послевоенных лет – “посадки тридцать седьмого года”. Действительно, Слуцкий как будто писал главы из советской истории для старшеклассников. Что останется в памяти молодых читателей? Что 37 год был годом кровавого террора и массового уничтожения большевиками всех слоев населения? И тут же про подвиг папанинцев – впервые в истории человечества… Вообще-то, тут скрытописи на самом деле и нет.

Слуцкий, честность и прямота которого видны в каждом событии его жизни, в каждом его портрете, в стихах своих был таким же: «Выдаю себя за самого себя//и кажусь примерно самим собой.//Это было привычкой моей всегда,//постепенно стало моей судьбой».

Он и скрытен был по-настоящему, искренне. Отсюда и его тайнопись (или “скрытопись” по Сухареву) – скрывал свои мастерство и виртуозность, топил их в простоте, в сюжетности стихов. А в самой глубине произведений одно за другим рождались языковые открытия, невидимые только поверхностному читателю.

Так что, статья Д.Сухарева “Скрытопись Слуцкого” оказалась чуть ли не самой важной в биографии поэта Слуцкого, хотя все же важнее была та, которую в 1955 году написал о Слуцком И.Эренбург. Эренбург не только поддержал тогда молодого поэта, он как бы легализовал его в русской литературе и таким образом открыл ему дорогу.

Перечитывать Слуцкого сейчас очень интересно, даже самые известные его стихи, которые он не прятал. Например, это – знаменитое, старинное и, кажется, по-прежнему очень современное стихотворение.

ФИЗИКИ И ЛИРИКИ

Что-то физики в почете.

Что-то лирики в загоне.

Дело не в сухом расчете,

дело в мировом законе.

Значит, что-то не раскрыли

мы, что следовало нам бы!

Значит, слабенькие крылья –

наши сладенькие ямбы,

и в пегасовом полете

не взлетают наши кони…

То-то физики в почете,

то-то лирики в загоне.

Это самоочевидно.

Спорить просто бесполезно.

Так что, даже не обидно,

А, скорее, интересно

наблюдать, как, словно пена,

опадают наши рифмы

и величие степенно

отступает в логарифмы.

Это важное наблюдение поэта было сделано около 50 лет назад. Слуцкий отметил явление, а затем вывел в стихах нечто похожее на формулу, как бы покорно следуя “мировому закону”. А если сказать об этом иначе, то суть описанной ситуации в том, что бывают разные исторические периоды, они, согласно “мировому закону,” могут принадлежать поэзии и тут Слуцкий, возможно, вспоминает и об ушедшем серебряном веке. Но вот наступило другое время, и лирики оказываются “в загоне”, а это просто потому, что настал период, условно говоря, “физиков”, когда гениальные открытия происходят в точных науках. Таков закон. И все это разумно, по Слуцкому, логично и невозможно этому сопротивляться, а можно только наблюдать действие “мирового закона”, которому следует какая-то мощная природная сила, распределяющая “величие” по временам.

Стихотворения Бориса Слуцкого обычно имеют сюжет, а “Физики и лирики” скорей похожи на бессюжетное уравнение, где нет героев и действия. Хотя действие все же есть, как бы это сказать, – арифметическое.

Борис Слуцкий – большой русский поэт, и все в его судьбе сошлось, как и бывало у русских поэтов: героическая биография, инородство, одиночество, поэтическая немота и трагический уход.

Как будто о Слуцком написал эти строки Пастернак:

Есть в опыте больших поэтов
Черты естественности той,
Что невозможно, их изведав,
Не кончить полной немотой.
В родстве со всем, что есть, уверясь,
И знаясь с будущим в быту,
Нельзя не впасть к концу, как в ересь,
В неслыханную простоту.

Или, может быть, сам Борис Слуцкий, помня эти стихи Пастернака, принял их как единственно возможный путь для себя? В том, что помнил, нет сомнений. Так в одном из программных своих стихотворений “Я не могу доверить переводу” Слуцкий писал: “Я, как из веры переходят в ересь, / Отчаянно в Россию перешел”. Что это – случайное совпадение или намеренная полуцитата из Пастернака со смысловой нагрузкой? Возможно, это и ответ Слуцкого поэту и попытка продолжения диалога с ним.

И многие другие стихи Бориса Слуцкого были его откликом на мысли других поэтов, стали продолжением и развитием их идей, вошли в блистательную неисчерпаемую историю диалогов в русской поэзии. Русский поэт, вступивший в контакт с другим поэтом, живущим или умершим – начинает с ним поэтическую беседу. Это старинное явление в русской литературе стало уже традицией. Она достаточно известна и описана. Ведь поэты в действительности в нескончаемой перекличке. Как у Ахматовой: “Чудится мне на воздушных путях Двух голосов перекличка” .

В книге Якова Гордина “Перекличка во мраке” рассматриваются “переклички” Иосифа Бродского с его собеседниками. Пожалуй, такую книгу можно было бы написать и о Борисе Слуцком, о его стихотворениях-беседах с Мариной Цветаевой, Осипом Мандельштамом, с Александром Блоком. Особенно много у Слуцкого общих тем с Цветаевой и, кажется, у него было особое понимание души Марины Цветаевой и ее поэзии. Вот, например, есть у Цветаевой стихотворение “Наука Фомы”:

Без рук не обнять!

Сгинь, выспренных душ

Небыль!

Не вижу – и гладь,

Не слышу – и глушь:

Не был.

Круги на воде.

Ушам и очам -

Камень.

Не здесь – так нигде.

В пространство, как в чан

Канул.

Руками держи!

Всей крепостью мышц

Ширься!

Что сны и псалмы!

Бог ради Фомы

В мир сей

Пришел: укрепись

В неверье – как негр

В трюме.

Всю в рану – по кисть!

Бог ради таких

Умер.

Кем он был – Фома – в этом стихотворении? “…Фома Неверный – антипод поэта”, – пишет Лиля Панн в статье ”Наука поэта” (Арион, 1997, No2) и дальше она еще приводит слова Цветаевой о театре и снова о Фоме в связи с темой театра: “Театр (видеть глазами) мне всегда казался подспорьем для нищих духом, обеспечением для хитрецов породы Фомы Неверного, верящих лишь в то, что видят, еще больше: в то, что осязают. <…> А сущность Поэта – верить на слово! Поэт, путем прирожденного невидения видимой жизни, дает жизнь невидимую (Бытие)”. Дальше у Лили Панн: “Главное в “науке Фомы”: “Без рук не обнять!” А “наука поэта” как раз и заключается в таком обнимании мира – без рук”.

У Слуцкого есть стихотворение – как бы ответ цветаевскому, стихи так и называются: “Говорит Фома”. То есть, Слуцкий после стихов Цветаевой о неверии Фомы в то, что нельзя проверить, дает слово самому Фоме и, очевидно, этого Фому отождествляет с собой, с собой – поэтом:

Говорит Фома

Сегодня я ничему не верю:
глазам – не верю,
ушам – не верю.
Пощупаю – тогда, пожалуй, поверю -
если на ощупь, все без обмана.

Мне вспоминаются хмурые немцы,
печальные пленные сорок пятого года,
стоявшие – руки по швам – на допросе.
Я спрашиваю – они отвечают.

- Вы верите Гитлеру? – Нет, не верю.
- Вы верите Герингу? – Нет, не верю.
- Вы верите Геббельсу? – О, пропаганда.
- А мне вы верите? – Минута молчанья:
- Господин комиссар, я вам не верю.

Если бы я превратился в ребенка,
снова учился в начальной школе,
и мне бы сказали такое:
Волга впадает в Каспийское море!
Я бы, конечно, поверил. Но прежде
нашел бы эту самую Волгу,
спустился бы вниз по течению к морю,
умылся его водой мутноватой
и только тогда бы, пожалуй, поверил.

Лошади едят овес и сено!
Ложь! Зимой тридцать третьего года
я жил на тощей, как жердь, Украине.
Лошади ели сначала солому,
потом – худые соломенные крыщи,
потом их гнали в Харьков на свалку.
Я лично видел своими глазами
суровых, серьезных, почти что важных
гнедых, караковых и буланых,
молча, неспешно бродивших по свалке.
Они ходили, потом стояли,
а после падали и долго лежали.
Умирали лошади не сразу…
Лошади едят овес и сено!
Нет! Неверно! Ложь, пропаганда.
Все – пропаганда. Весь мир – пропаганда.

Это ответ поэта Бориса Слуцкого – Фомы современности. Но Слуцкий совсем не противоречит Цветаевой, как это может показаться. Он продолжает писать свою книгу истории страны советов и показывает, как действительность изменяет отношение к ней человека – настало время быть Фомой. И то, что Фома может теперь быть и поэтом, и Фомой, что он вовсе не антипод поэта, как у Цветаевой. Ведь вот Слуцкий – поэт, но ничему не проверенному не верит, потому что был, как все, обманут.

Мастерская скрытопись Слуцкого заключается не только в том, что не всякий читатель распознает здесь его диалог с Цветаевой. Тут еще и в самой форме ответа он пошел за Цветаевой, следуя ее идее посттрагедийных стихотворений-монологов, таких, как “Офелия – Гамлету”, “Офелия в защиту королевы”, “Эвридика – Орфею”. Возможно, что стихи Слуцкого “Говорит Фома” могут быть поняты до конца, пожалуй, только в связи со стихотворением Марины Цветаевой. Все непроверенное – обман, – говорит его Фома и называет этот обман так, как обычно не говорят только о личном разочаровании, – “пропаганда”! Слуцкий расширяет этот многократно использованный и ставший как бы знаковым характер – “Фома” (есть даже такое детское стихотворение о Фоме у С.Михалкова, но только тот Фома был именно упрямым и потому никому не верящим: “В одном переулке стояли дома, В одном из домов жил упрямый Фома”.) – так вот Слуцкий, отбросив нюансы, расширяет тему Цветаевой до масштабов философской категории правды и лжи на материале происходящего в советском государстве, но мысль Цветаевой становится толчком к их диалогу.

Есть и другие нити – звуковые, смысловые, тематические, – протянутые Слуцким от стихотворений Марины Цветаевой к своим стихам. В его знаменитом стихотворении “Лошади в океане” есть такие строки:

В трюме, добрыми мотая мордами,

Тыща лошадей топталась день и ночь.

А у Цветаевой в “Науке Фомы”: “В неверье – как негр В трюме” . Понятно, что это, скорее всего, случайность, ведь у Слуцкого “трюм” использован в буквальном смысле и, странное ощущение, будто это – наоборот – Цветаева взяла свой сравнительный оборот из Слуцкого. Если обратить внимание на лошадиную тему у Слуцкого, а ее невозможно не заметить, и об этом уже писали и при этом обязательно вспоминали Маяковского, так вот – если читать о лошадях в стихах Слуцкого, то с Маяковским эту его тему, возможно, связывет только жалость к животным, и все. С Цветаевой связь другая: у нее лошадиная тема имеет глубокие корни. Есть у нее небольшой, написанный в молодости малоизвестный рассказ “Чудо с лошадьми”. В его заключительной сцене герою удается остановить взбесившихся лошадей крестом:

“Да, Барбаросса, рыжебородый, воистину воскресший из своей травяной усыпальницы, Барбаросса во плоти и в бороде, выскакивает нечеловеческим прыжком кенгуру, с огромным серебряным крестом в руках, который он водружает прямо перед лошадиными мордами, потрясает им перед лошадьми — круто остановившимися. Ибо они, лошади, — круто останавливаются. Но это еще не все: они опускаются на колени. Да, обе, причем грациозно, по-человечески. И это еще не все: они кланяются. Кланяются благородно, по-человечески, а в это время комиссар и Барбаросса принимают в свои объединенные, вернее, разведенные руки Аврору, струящуюся слезами и уже искрящуюся улыбкой.

А у народа — у нас, у тех, кто без-завистны, тех, кто без-ироничны, у народа лишь вырывается: «Чудо! Разве можно говорить, что Бога нет, раз даже лошади в него веруют?» Одушевление лошадей, очеловечивание и сотворение с их помощью религиозного чуда – такова идея финала рассказа».

Лошади в стихотворении-трагедии Слуцкого “Кельнская яма” воспринимаются иначе, но тоже в связи с старинной религиозной традицией – яма как жертвенник, на котором (в котором) приносят в жертву лошадей, падают и падают они в яму, смешиваясь там с жертвами человеческими.

Нас было семьдесят тысяч пленных

В большом овраге с крутыми краями.

Лежим безмолвно и дерзновенно,

Мрем с голодухи в Кельнской яме.

Над краем оврага утоптана площадь -

До самого края спускается криво.

Раз в день

на площадь

выводят лошадь,

Живую

сталкивают с обрыва.

Об истории стихотворения Слуцкого “Кельнская яма”, одного из лучших из написанных в то время о войне, рассказывает в своей книге “Присоединились к большинству…” режиссер Леонид Хаит. Его рассказ представляет большую ценность еще и потому, что Хаит был другом Слуцкого: “Когда в магазинах появился роман Ильи Эренбурга “Буря”, мы с удивлением прочитали в нем знаменитые стихи Бориса “Кельнская яма”…

Удивление было вызвано тем, что в романе нигде не упоминалось имя Слуцкого. Было это в 1950 году, и Борис пошел к Эренбургу. Шапочное знакомство Слуцкого с Ильей Григорьевичем произошло еще перед войной, когда Эренбург приезжал в Харьков, и Борис вместе с другими молодыми поэтами читал Мэтру свои стихи.

Эренбург был потрясен. Оказалось, что стихи Бориса ему принес какой-то офицер, и Эренбург решил, что это фольклор, и включил их в свой роман. Об этом писатель поведал не только Слуцкому, но и описал всю историю в своей книге “Люди, годы, жизнь”. Помимо этого, Эренбург посвятил Слуцкому большую статью в “Литературной газете”, где сравнивал Бориса с Некрасовым. За что тут же был изрядно изруган”. (Хаит, «Присоединились к большинству…” с.66)

Но вернемся к теме откликов на стихи Цветаевой у Слуцкого. При каждом внимательном перечтении Слуцкого происходит удивительная вещь – в его произведениях открываются все новые переклички с поэзией Марины Цветаевой, причем, больше – в его поздней поэзии. Это, как видно, происходило уже на подсознательном уровне, и диалог с Цветаевой, возникнув, уже не прекращался, – звук откликался на цветаевский звук, слово будило в памяти ее слово. В одном из стихотворений, опубликованных после смерти поэта Ю.Болдыревым, особенно сильно ощущается именно эта непрерывная связь с цветаевскими текстами:

В драгоценнейшую оправу
девятнадцатого столетья
я вставляю себя и ораву
современного многопоэтья.
Поднимаю повыше небо -
устанавливаю повыше,
восстанавливаю, что повыжгли
ради славы, ради хлеба,
главным образом, ради удобства,
прежде званного просто комфортом,
и пускаю десятым сортом
то, что первым считалось сортом.
Я развешиваю портреты
Пушкина и его плеяды.
О, какими огнями согреты
их усмешек тонкие яды,
до чего их очки блистают,
как сверкают их манишки
в те часы, когда листают
эти классики наши книжки.

Все, что описал здесь Слуцкий, – это создание мощной внутренней силы поэта, которая восстанавливает разрушенные новой властью духовные связи и “ценностей незыблемую скалу” внутри пространства русской поэзии. И тут вспоминается “Рассвет на рельсах” Цветаевой, такие же “восстановительные стихи”.

Покамест день не встал

С его страстями стравленными,

Из сырости и шпал

Россию восстанавливаю…

Так, под упорством глаз

Владением беслотнейшим

Какая разлилась

Россия – в три полотнища!

Цветаевским “владением бесплотнейшим” владееет и Слуцкий. Но он восстанавливает не Россию, а русскую поэзию после большевистского погрома в ней. Оба поэта используют два главных сильных глагола – “восстанавливать” и “пускать”, “пускать” – в смысле отправить в определенное место. Цветаева отправляет по рельсам вагоны с погорельцами, ведь в новой обнищавшей России они месяцами ждали эшелонов, чтобы уехать от своих сгоревших деревень и спастись (“По сырости пущу Вагоны с погорельцами…”) И Слуцкий пишет “пускаю” – и только это одно слово способно перенести информацию из цветаевских строк (рельсы, пути, вагоны) в его стихи – и он, таким образом, ставит вагоны с большевистскими литераторами на дальние, тупиковые пути вокзала. Слуцкий освобождает поэзию от тех, кто пишет “ради славы, ради хлеба, главным образом, ради удобства, прежде званного просто комфортом…”

И у Цветаевой тоже создается новая Россия – “Без низости, без лжи…”

Поэт возвращает русской поэзии высоту (“Поднимаю повыше небо…”) и единство – целостность ее вне времени (“классики листают наши книжки”). Оба стихотворения написаны с акцентом на «Я» поэта-творца новой реальности.

В стихах Цветаевой есть даже некоторая инструкция для поэта, творящего в стихах иную реальность. ”Во всю горизонталь Россию восстанавливаю” и “По линиям, по линиям…” – так у Марины Цветаевой. Слуцкий понял и принял этот геометрический способ для работы воображения, но его направлением была не только горизонталь, но и вертикаль (Поднимаю повыше небо – устанавливаю повыше…).

Есть и еще несколько близких черт у Слуцкого с Цветаевой. Например, это их отношение к поверженному врагу. ”Марина Цветаева – всегда на стороне поверженного, ее жалость и милосердие всегда сильнее ненависти и гордости.

Когда белогвардейские войска под командованием генерала Мамонтова подходили к Москве, на 1-ю годовщину Октября, и, как многим тогда казалось, должны были покончить с большевиками, Цветаева написала стихотворение, призывающее к прощению бунтовщика Стеньки Разина, олицетворявшего собой разгулявшуюся стихию народной вольницы:

Царь и Бог! Простите малым -
Слабым – глупым – грешным – шалым,
В страшную воронку втянутым,
Обольщенным и обманутым, -

Царь и Бог! Жестокой казнию
Не казните Стеньку Разина!

(из статьи Льва Писарева “Слово в защиту поэта”)

У Слуцкого, фронтовика и политрука, автора лучших стихов о войне, есть несколько стихотворений о его особом внимании и жалости к немцам.

И дунул вальс про Голубой Дунай.
Такая у него была замашка.
Его кормили кашей целый день
И целый год бы не жалели каши,
Да только ночью отступили наши -
Такая получилась дребедень.
Мне – что?
Детей у немцев я крестил?
От их потерь – ни холодно, ни жарко!
Мне всех – не жалко!
Одного мне жалко:
Того, что на гармошке

вальс крутил.

И в этих строчках из стихов “Говорит Фома” есть ощущение сострадания к пленным:

Мне вспоминаются хмурые немцы,
печальные пленные сорок пятого года,
стоявшие – руки по швам – на допросе.
Я спрашиваю – они отвечают.

Печальные пленные, почему они вспомнились ему в этих стихах о неверии? Почему важно, что именно они, немцы теперь никому не верят? А ответ уже был раньше, у Цветаевой в ее стихах о белых и красных:

Все рядком лежат -
Не развесть межой.
Поглядеть: солдат.
Где свой, где чужой?

Белый был – красным стал:
Кровь обагрила.
Красным был – белый стал:
Смерть побелила.

- Кто ты? – белый? – не пойму! – привстань!
Аль у красных пропадал? – Ря – азань.

И справа, и слева,
И сзади, и прямо,
И красный, и белый:
- Мама!

Без воли – без гнева -
Протяжно – упрямо -
До самого неба:
- Мама!

Тут и материнская жалость к юным воинам, поверившим пропаганде, и глубокая убежденность поэта в том, что все люди равны перед Богом, и каждого ей жаль. Близки к этим стихам и другие стихи Слуцкого, но поэт идет дальше, он пишет о том, что происходит с людьми после войны:

Смолоду и сдуру -
Мучились и гибли.
Зрелость это сдула.
Годы это сшибли.

Смолоду и сослепу
Тыкались щенками.
А теперь-то? После-то?
С битыми щеками?

А теперь-то, нам-то
Гибнуть вовсе скушно.
Надо – значит, надо.
Нужно – значит, нужно.

И толчется совесть,
Словно кровь под кожей,
В зрелость или в псовость.
Как они похожи.

Это Слуцкий написал о себе и о своем поколении, о котором он мог бы сказать стихами Цветаевой:

В страшную воронку втянутым,
Обольщенным и обманутым…

Так завершается один из диалогов Слуцкого с Цветаевой.

Диалоги Слуцкого с другими поэтами – тема интереснейшая, и это еще одна грань тайнописи Слуцкого, из которой он и не делал тайны.

Слуцкий говорил в своих стихах с Мандельштамом, Блоком, Пастернаком, он постигал Уитмена, когда переводил его стихи, а после продолжал свой разговор с ним. Стихотворения-отклики, а их у Слуцкого десятки, будто “драгоценнейшая оправа” обрамляют портрет большого русского поэта, мастера поэтического диалога – Бориса Слуцкого.

Эмилия Обухова