Какое-то время ехали молча. Философ бы сказал, что провидение крутило рулетку, выбирая пассажиров в это купе: толстая тетка с котомками и баулами втиснулась первой, довольно оглядевшись, она ловко рассовала свой нехитрый скарб по верхним полкам и удовлетворенно уселась у окна. Следом ввалились три парня, по виду студенты, смешливые и громогласные, мгновенно наполнившие пространство шумом и суетой. И только последним вошел старый монах в тяжелой черной рясе, высоком головном уборе, с легким вещмешком в одной руке и отполированным временем деревянным посохом в другой. Степенно поприветствовав пассажиров словами “Спаси Бог”, он сел у окна напротив раскрасневшейся в жарком купе тетки, которая от такого “визави” распрямила спину, и, глядя на него почти испуганно, аккуратненько сложила на столе натруженные руки, соединив их вместе, ладонями вниз, вытянув пальцы по направлению к монаху, чем со стороны сразу же напомнила собачку, выполнявшую команду “Проси!”

Притихшие при появлении монаха студенты от такой картины громко прыснули, но спокойный взгляд выцветших голубых глаз из-под седых бровей, брошенный на них, казалось бы, мельком, вернул в купе строгую тишину.

Скорее всего, так бы и ехали, но непоседливость молодости взяла свое, и парни, поглядывая на задремавшего монаха, развернули мятый журнал и, вооружившись авторучками, начали разгадывать кроссворд. А расправившись с ним, принялись вслух, потихоньку зачитывать друг для друга гороскопы, делая вид, что во все это верят, корча друг другу рожицы отчаяния или радости от предстоящих побед и крушений.

“Ничего не сбудется!” – от громкого голоса все дернулись и повернулись к монаху, он открыл глаза, обвел взглядом присутствовавших, и, как бы утверждая сказанное, пристукнул по полу посохом. Парни растерянно заулыбались, а тетка быстро облизала пересохшие губы и убрала со стола руки. “Ничего не сбудется, – строго повторил монах, – в России время десятками меряется!” “И давно?” – прерывая возникшую паузу, насмешливо спросил рыжий вихрастый парень, сворачивая журнал в трубочку и постукивая им себя по коленке. “С 1918-го года, как Царя с семьей и слугами убили,” – спокойно ответил монах. “И что – Вселенная сбилась со счета?” – снова спросил рыжий. “Вселенная не сбилась, а вот Россия под проклятье попала! Десятками время меряется с той поры.” “А кто контролирует счет?” – начал было рыжий, но тетка вдруг громко цыкнула на него: “А ну-ка, прикуси язык, малый, думай, с кем говоришь-то!” “Бог контролирует! – вновь спокойно ответил монах, – все у Него в руке, все ведает и все знает.”

На какое-то время в купе снова воцарилась тишина, монах отвернулся к темному окну и, казалось, совсем перестал интересоваться происходящим, глаза его были полуприкрыты, поза расслаблена и только сухие тонкие пальцы, сжимавшие посох, время от времени трепетно вздрагивали и вновь застывали в восковой неподвижности.

Тетка осторожно задвигалась и, немного посопев, осторожно спросила: “Батюшка, а может, чайку попьете? Я бы принесла, или вон хлопцы сходют, а у меня пирог с рыбой – не обидьте, батюшка, не откажите!” Монах открыл глаза: “Вот ведь послал Господь,” – устало проговорил он, приставляя посох к окну, и уже более радушно посмотрел на тетку: “Ну, давай, матушка, организовывай нам всем чай с пирогом твоим рыбным”

“Матушку” как ветром подхватило, она, деловито осмотрев ребят, лихо распределила обязанности – кому за чаем, кто достает с верхней полки сумку в синюю полоску, в которой ехал пирог, кто ищет нож, сама же все принимала и аккуратно расставляла на столе, заботливо все протерев и обиходив. Монах, дождавшись, когда все смиренно усядутся, прикрыл глаза и громко произнес: “Господи Иисусе Христе, благослови и освяти эту пищу, что дал Ты нам на сей день, да пойдет она нам во здравие, а Тебе во Славу! Аминь!” Открыв глаза, он требовательно оглядел сидящих у стола и глухо стукнул посохом. “Аминь,” – согласно кивнув, сказала тетка. “Аминь,” – сдерживая улыбки, приглушенно повторили студенты.

Монах, осторожно отхлебнув горячий чай, отставил стакан и развернулся всем телом к рыжему студенту: “Так ты зачем себя раком ругаешь?” – он вопросительно поднял голову, выставив вперед подбородок.

- Да я не ругал, – растерянно ответил студент.

- Ты сказал, – монах сделал ударение на слове “сказал”, – что ты – рак.

- Так это по гороскопу, – рыжий скосил глаза в сторону и приподнял плечи, – по звездам.

- Это ж за кого ты себя почитаешь? За какие такие твои благодеяния на небе тебе звезды имя дали?

- Да Вы не понимаете, ну, это не всерьез, если честно, так развлекались.

- Нет в духовном мире такого развлечения – “раком” себя в шутку называть. Для них сказал – значит, опутал себя словами уст своих! Самопроклятье это! И пока не разрушишь – будет действовать! И сколько же ты себе дней жизни отмерил при таком раскладе?!

- Да вы не понимаете, – снова начал было студент, но монах уже строго стукнул посохом!

- Это ты, малец, не понимаешь, не ведаешь, что творишь! Живешь на проклятой земле, себя проклинаешь, даешь дьяволу место, жизнь, что Бог тебе дал, псу под хвост кидаешь!!! – голос его звучал почти грозно.

Тетка растерянно засуетилась: “Да, прости ты его, батюшка, кто его учил-то?! Дите неразумное, вот и лепит, что ни попадя. Ты не сердись, ты научи его, может, и выправится, ведь вот ты-то нам случаем попался, а где вы все – кто знает, что Бог заповедал? Где же им вас искать? Из храмов их часто сгоняют – не по чину одеты, или не стрижены, в школах таких наук нет, где же им знать-то, что можно, а что нельзя?”

Монах удивленно строго перевел взгляд на тетку и даже приподнял свой посох, но вдруг осел и, перекрестившись, тихо сказал: “Твоя воля, Господи, дай послужить люди твоя.” Он отложил от себя кусок пирога, отставил чай и негромко начал: “Было это давно – в одна тысяча шестьсот тринадцатом году пришли к Марфе Романовой люди божьи и люди трудящиеся просить ее сына Михаила Романова на Царство. Царя тогда на Руси еще не было, была смута, тьма, разорение, вот и постановил Бог быть Царю на Руси, так как особое помазание силы Духа можно только наложить на Царя, Священника или Пророка. Марфа не соглашалась, так как сын ее был еще молод, 16 лет ему было в ту пору. Но плакали и просили ее шесть часов и сказали, что если не согласится она, падет Россия, погрязнет, и согласилась.”

- А что, другого нельзя было назначить, если Марфа своего не соглашалась… – закончить рыжий не успел, тетка отпустила ему звонкий подзатыльник.

- Нельзя было, – монах отрицательно покачал головой, – другого Бог не помазал бы на Царство!

Тогда ведь от Пророков не было сокрытого, чистые были люди, знали четко, кому кем быть! Людей “раками” не ругали, Бога боялись. И вот согласилась Марфа, и был помазан на Царство Михаил Романов – первый русский Царь! Благословлен он был Иконой Феодоровской Божией матери, и записали об этом в утвержденной грамоте Великого Всероссийского Собора в Москве Церковного и Земского, да еще и приложили такие слова: “и кто же пойдет против сего Соборного постановления, Царь ли, Патриарх ли, и всяк человек, да проклянется таковой в сем веке и в будущем, отлучен бо будет он от Святой Троицы, не буди на нем благословения от ныне и до века. И вот это проклятье и пало на Русь в 1918 году, когда Царя-батюшку с супругой и детками, а также с челядью убили. И время пошло десятилетиями проклятье мерить! От рода в род стало передаваться до поры.

- А как же нам, батюшка? – тетка вопросительно развела руками, – когда же оно кончится?

- Паша Саровская, блаженная Христа ради, жила в ту пору в монастыре, когда приехал Царь Николай II с супругой Александрой Федоровной, принимала она их у себя, посадила прямо на пол и открыла тогда им, что будет предан он своим народом через 15 лет, это же в девятьсот третьем было, вот и считай, стало быть – в тысяча девятьсот восемнадцатом, верно? Вот и чтобы дочерей замуж не отдавал, и что сын, которого он ждет, родится, но он ему не обрадуется.

Царица тогда была сильно опечалена и не хотела принять сего пророчества, но подала ей Паша кусок красной материи и сказала: “Когда родится, сошьешь ему штанишки.” И родился царевич с болезнью крови. А еще сказала Паша Царю-батюшке, что будет он убит со всею семьей, и что за каждого убитого члена его семьи Бог положит десять лет проклятья на Русскую землю, сколько их всего было? – монах вопросительно обвел глазами слушающих и сам себе ответил: “Семь! Вот семьдесят лет – вынь да положь дьяволу гулять по земле русской. А за каждого слугу убитого Бог будет каждые десять лет приходить с проверкой – покаялся ли русский народ за то, что убили помазанника Божия? Это еще сорок лет! Вот и посчитай, милый, – он ласково поглядел на рыжего парня, – на проклятой земле живешь, не каешься, да еще сам на себя ересь вешаешь. Эх, кому ж тут выжить… – он сокрушенно покачал головой.

- Я их не убивал, – парень решительно мотнул головой, – почему я должен каяться?

- Ну, дед твой или прадед, а может, и не сам убивал, но радовался, что Царя теперь над ним нет, свобода: “Землю – крестьянам, заводы – рабочим, власть – пролетариату” И что получили?!!! А проклятье на роды упало, вот и нужно покаяние, без него проклятье не отступит.

- Батюшка, благослови покаяться научи! – вдруг требовательно сказала тетка, – мочи нет, как все плохо, умаялась биться одна, муж умер рано, вроде и здоровый был, дети все не устроены, еле сводим концы с концами, тяжело без благословения, помоги, батюшка, раз Господь тебя к нам послал.

Монах помолчал, как бы прислушиваясь к себе, и, властно подняв посох, опустил его на пол и сказал: “Все готовы?! Коль все готовы разрушить стены проклятья в жизнях своих, я помолюсь, вы повторите все слово в слово, скажите “Аминь”, и разобьет мой посох цепь родовых проклятий, свободны будете и заживете, осветит вас Господь и, когда придет в следующий раз на землю Бог с инспекцией, найдет вас среди успевших покаяться, и благословит здоровьем и богатством и детей ваших, и потомков ваших до тысячи родов.”

Все склонили головы, и заговорил монах: “Отче Сущий, во имя Иисуса Христа прости нам беззакония наши…”

Мерно постукивали колеса вагона, в темноте ночи мчался поезд, в котором одно купе было освещено необычным светом покаянной молитвы. Властно и ровно говорил монах, шумно дыша от волнения, повторяла за ним слова тетка, почтенно и серьезно, в один голос вторили ему парни, следуя за молитвой, и рвались цепочки грехов человеческих, высвобождая судьбы от черного проклятья былых лет убийства Царской семьи.

Для «ВЭ» Татьяна Лауринайтене

03.01.2010 год

Россия, Санкт-Петербург

Татьяна Лауринайтене
Северное сияние

Эта история произошла тридцать пять лет тому назад в далеком северном городке под Воркутой. В семье дочери медсестры городской больницы Любы и ее мужа Анатолия ждали пополнение – второго ребенка. Беременность проходила нормально, тем более что мама Любы была медсестрой со стажем, жила на Севере со времен ГУЛАГа, выхаживала и поднимала многих, чуть ли не со смертного одра, знала цену человеческой жизни, а потому была человеком бесстрашным и совершенно бескомпромиссным, если речь заходила о сохранении человека в какой-либо бедственной ситуации. Под ее неусыпным оком и возрастал во чреве Любы ее младенец, отслеживаемый по всем доступным в то время медицинским показателям и лабораторным обследованиям. Ничто не предвещало даже оттенка беды, но в одну из полярных ночей, когда во все небо полыхало северное сияние, Любу увезли на скорой с кровотечением и угрозой преждевременных родов. Врачи сделали все возможное, но ситуация развивалась вопреки ожиданиям и к утру, измученная процедурами и болями Люба, лежа на родильном столе, увидела как ее малыша, завернутого в окровавленную пеленку, санитарка отнесла в угол палаты и бросила в мусорное ведро, малыш родился пятимесячным, и, как констатировали врачи “нежизнеспособным”.

От всего пережитого у Любы поднялось кровяное давление настолько, что врачи испугались возможной парализации и помчались собирать консилиум, Люба осталась в палате одна. Она безучастно смотрела в потолок, перед глазами плавно шли радужные круги. “Как северное сияние”, – вяло подумала Люба, вспомнив, цветные всполохи во все небо, которые она еще в состоянии была видеть из окна увозившей ее из дома скорой помощи. “Ну, вот, а еще говорят, что увидеть северное сияние дважды за одну ночь – к счастью” – снова вяло подумала Люба и услышала тихий писк. Она закрыла глаза и прислушалась, писк повторился, и она быстро приподнялась, стараясь понять, откуда раздался звук. Через секунду она была твердо уверена, что это не галлюцинация, писк действительно слышался и шел он как раз из того угла, где стояло мусорное ведро с выброшенным ребенком. Люба осторожно встала со стола и, держась за стену рукой, медленно пошла к своему малышу, даже боясь представить себе, что она сейчас там увидит. Он лежал на груде грязных пеленок, с пережатой пинцетом пуповиной, очевидно врачи побоялись, что он запачкает кровью пол, вот и пережали ее, тельце было лишь наполовину накрыто пеленкой, и на Любу смотрели маленькие, серьезные глазки. Малыш пискнул еще раз, и Люба почувствовала такой приступ тошноты, что, боясь упасть прямо на него, медленно вернулась на стол. В палату вбежала бледная от бессонной ночи врач с наполненным папаверином уколом. Не глядя на Любу, она спешно намочила ватку спиртом.

- А он смотрит, – тихо проговорила Люба.
- Кто? – безучастно спросила врач, подходя к ней со шприцем.
- Ребенок, – в голосе Любы стали проступать слезы.
- Где он тебе смотрит? – врач удивленно остановилась.
- В ведре+он запищал+я подошла+а он смотрит.
- Ты что вставала?!!! Да ты понимаешь, что у тебя гипертонический криз и тебя парализовать может в любую минуту?! Ты в своем уме? Да тебе с таким давлением он еще по палате бегать будет!
- Достаньте его – Люба сглатывала подступившие слезы, стараясь говорить уверенно, и боясь не успеть сделать все для спасения своего малыша до того, как потеряет сознание. В том, что это произойдет, она не мало не сомневалась, так как радужные круги шли уже не только по потолку, но и по всем стенам палаты.
- Кого достать? – врач уже не скрывала раздражения.
- Моего сына, он живой, он меня позвал. А если вы его не достаните, я маме скажу, что вы его уморили, она этого так не оставит. Связываться с Любиной мамой врач точно не хотела, но и доставать из небытия младенца, уже записанного в карточке как мертворожденный, тоже не представлялось ей возможным.
- Достаньте – твердила Люба,- ему там холодно.
- Я тебе его достану, – в голосе врачихи зазвучал металл, – достану, он у тебя через неделю дуба даст, да ты знаешь, что для него сейчас самое главное – быть в температуре человеческого тела, где ты инкубатор возьмешь? Он либо сам помрет, либо ты с катушек слетишь, выхаживая этого да ты знаешь, что его кормить надо через капельницу?! А где ты у него сосуды найдешь?! Даже грудничкам капельницы в голову ставят, а ему куда? – она помолчала, зло глядя на Любу, и решительно направилась к ведру.

Малыша достали, протерли чем-то желтым, “наверное, йод” – подумала Люба, глядя на своего сыночка, ножки которого свисали с ладони врача. В ведре он показался ей больше, увидев маленькое, тщедушное тельце, беспорядочно размахивающее ручками и ножками, Люба с замиранием сердца подумала: “Я буду заворачивать его в Толины носовые платки”. Больше ни о чем она думать не могла, голова гудела медным колоколом, укол принес небольшое облегчение, ее перевезли в палату, и тут ей стало страшно, слова “гипертонический криз” озадачили ее не на шутку. С чего это вдруг, у нее и давление-то никогда не поднималось, а тут сразу криз. Она лежала, закрыв глаза, так как даже движение век приносило боль. Но тут кто-то мягко дотронулся до ее плеча, Люба встрепенулась от неожиданности и испуганно посмотрела на наклонившуюся к ней старушку в белом халате, “Не так страшен черт, как его малюют, давление лечат сном, усни” тихо произнесла она и медленно вышла из палаты. Люба проспала сутки, ее пытались будить, врачи озабоченно похлопывали ее по щекам, но она мирно спала, не реагируя ни на какие манипуляции. Зато утром она проснулась в полном здравии, и если бы не отсутствие живота и некоторые признаки прошедших родов, можно было бы предположить, что все произошедшее прошлой ночью – дурной сон. Но память преданно вернула ее к реальности.

Утром начался очередной обход и у кровати Любы собрался небольшой консилиум. Мрачная главврач присела на стоявший рядом стул и неспешно изучила ее карточку.
- Ну,- спросила она, поднимая глаза на Любу, – и что прикажешь с тобой делать?
- Не знаю, – тихо прошептала Люба, – но ребенка спасайте, а если не спасете.
- Знаю, знаю. ты маме расскажешь, – насмешливо и зло продолжила врач, – ну, в общем, так – она безучастно посмотрела в окно, стараясь не встречаться с Любой взглядом, – я не знаю, что ты там сделала, что он у тебя вылетел, но у меня здесь не детское отделение, так что – вон отсюда!
Люба собирала вещи в палате, когда на пороге вновь возникла старушка – санитарка. Она неспеша достала из кармана халата клочок бумаги и протянула Любе: “Напиши ему, он профессор, лучший доктор по деткам”, – тихо проговорила спасительница и, не прощаясь, ушла. А Любу с малышом перевели в детскую реанимацию, где было нечто подобное инкубатору, туда поместили малыша, завернутого в папин носовой платок, подключили дополнительное оборудование и, как подумала Люба, “отдали все во власть судьбы”, так как не было никакого ажиотажа, не было беготни, не было переживаний за жизнь этой крохи, никому до него не было никакого дела, кроме нее, а она понятия не имела, что делать дальше.

Кормили малыша из пипетки, капая смесь в маленький ротик, который приоткрывали, надавливая на щечки. Он давился смесью, сосательного рефлекса не было никакого, но глотательный был и уже это казалось Любе счастьем, раз ест – значит, жить будет. А тут еще профессор ответил на письмо, Люба написала ему, что у нее родился малыш, такой маленький, что кроватку ему сделали из коробки от мужских туфель, и как его выхаживать, она не знает.

“Дорогая Люба, – писал профессор, – я сам из такой коробки вырос, родился недоношенным, но тогда меня выходила бабушка на русской печке. Главное в этой ситуации – тепло, если сумеете избежать переохлаждения – вы его поднимете”. Тон письма был такой теплый, спокойный и уверенный, что у Любы впервые появилась надежда на то, что все будет хорошо, но через две недели она увидела на носовом платке большое желтое пятно.
- Все понятно, – дежурная врач внимательно осмотрела “пеленку”, – его печень не справляется с питанием, рано ему есть таким образом. Пиши отказную, мы оключим аппараты, все равно умрет, – она решительно повернулась к Любе. Та от неожиданности ситуации, а вернее сама не зная почему, свернула ей кукиш и выставила руку вперед, очевидно, для того чтобы врач точнее увидела ее “ответ”.
- Замечательно! – казалось, что врачиха даже обрадовалась ее хамской выходке, – пиши расписку и вон из больницы, пусть дома подыхает.
И Люба с малышом уехала домой, а там она узнала, почему самой страшной пыткой в ГУЛАГе считалась пытка “бессонницей” Уже через неделю не только она, но и все домашние ходили с красными от недосыпания глазами. Ребенка нужно было постоянно обкладывать горячими бутылками, с постоянной температурой, следить, чтобы ни одна из них не была холоднее нормы, кроме того, во избежании инфекций, была необходима стерильная чистота, поэтому все двери были занавешены марлевыми занавесками, все тщательно стиралось, кипятилось и гладилось, и все это легло на Любу, так как и ее мама, и ее муж Анатолий работали, а отпуска им были не положены по графику. Еще через неделю Люба поймала себя на мысли, что если бы ей сейчас предложили отключить аппараты жизнеобеспечения ребенка, она бы уже не была столь категоричной. Эта мысль испугала ее настолько, что она проплакала весь день, но даже плача она понимала, что если не случится чудо, малыш погибнет. Он не рос, очень мало ел, и был синюшно розового, какого-то неестественного цвета, а все, кто должен был помогать ему выжить сами были на грани нервного и физического истощения. Чудо было просто пренеобходимо, и оно произошло.

В тот день у мамы Любы был выходной, и она с утра уехала на другой край города в аптеку отоварить рецепты. Люба выпаласкала постиранное белье и пошла на кухню развесить его на натянутой веревке. Она подставила небольшой стульчик, подняла вверх руки с пеленкой и тут же обессилено рухнула вниз подняться у нее уже не было никаких сил. Сон сковывал все тело плотным панцирем, не было никаких сил не то что пошевелиться, но даже открыть глаза. “Спать! Спать! Спать!” – кричала каждая клеточка измученного тела.

- Все, – грустно подумала Люба, – теперь он умрет, пока кто-нибудь придет домой, он уже замерзнет.
И от этих мыслей на нее навалилось такое чувство горя, что по щекам быстро заструились слезы, набегая на полу у лица небольшой лужицей.
- Бедный мой сыночек, – всхлипывала Люба, и ей казалось, что она умирает вместе с ним.
И тут послышался звук открываемой двери. “Мама”, – радостно подумала Люба, облегченно проваливаясь в сон, она еще успела услышать приближающиеся шаги, почувствовала чье-то присутствие, и мужской густой голос внятно произнес: “То, что тебе нужно лежит на шкафу”, затем шаги направились прочь, хлопнула входная дверь, и все затихло.
- Все, – еще раз, но уже с ужасом подумала Люба, – я сошла с ума.
Она лежала на полу скованная уже не сном, а страхом, голос странного гостя ей был знаком – это был голос ее покойного дяди, который трагически погиб два года назад.
- А может мы уже умерли, и у нас тут тоже есть шкаф – продолжал предположения истерзанный мозг.
Но тут дверь снова открылась, на этот раз шаги были мамины. Люба испуганно открыла глаза: “Мама, – тихо проговорила она, – к нам приходил дядя Витя, он сказал, что-то, что мне нужно, лежит на шкафу”. Какое-то время они недоуменно смотрели друг на друга. “А что у нас на шкафу?”- тихо спросила мама. “Фен!!!” – почти одновременно вскрикнули обе. Да, действительно, на шкафу лежал старый фен с большим прорезиненным колпаком, который надевали на накрученные бигуди. Им не пользовались уже несколько лет, но он тихо заурчал, когда его включили в сеть. Во внутрь колпака поставили коробку с малышом, выставили нужную температуру, и все, наконец, начали спат. А еще через месяц малыш самостоятельно высунул из коробки ноги.

Сейчас малышу за тридцать, живет он в Санкт-Петербурге. На семейных торжествах, его отец, демонстрируя крохотные пинетки на больших пальцах рук, частенько посмеивается: “Если бы я сам не надевал их ему, – он кивает на сорок четвертый размер малышовых туфель, ни за чтобы не поверил, что это связано для человека”. Вот так, дорогой читатель – дважды за ночь увидеть северное сияние – все – таки к счастью.

Татьяна Лауринайтене

Татьяна Лауринайтене
Ошибка Колдуна

В тот день с утра ничего не предвещало такой знаменательной встречи, как всегда моросил питерский мелкий дождь, как всегда мысли вязли в сонной трясине рабочих будней. Сама работа каких-то особых усилий не требовала, все шло по накатанной и в атмосфере плавно витало слово “штиль”. Ощущение холода и покоя добавляло отсутствие дневного света, так как все окна офиса еще с начала зимы с улицы были завешены плакатом призывавшим готовиться к грядущему юбилею города. Оставалось одно – смотреть на дверь! Во-первых, потому что в ней было стекло, во-вторых, потому что она выходила на лестничный  пролет  со свободным окном,  пропускавшим  внутрь все оттенки северной погоды. Вдруг на лестнице заколыхались тени от движущейся снизу фигуры, освященной светом первого этажа, и в стекле дверного проема, как в раме, появилась дородная дама, в черных одеждах с оборками и рюшами, тяжело поднимавшаяся вверх по ступеням, и напоминавшая театральный персонаж прошлого века. Открыв дверь и немного постояв, опираясь на ее ручку, дама вошла в помещение, и требовательно посмотрела по сторонам.

- Пожалуйте присесть, – неожиданно для себя, на чеховский манер, предложила я, подвигая ей навстречу стул.
- Благодарю, милая, – шумно дыша, ответила она мне.
И я улыбнулась в душе этому предстоящему, явно манерному, общению.
- Не хотите ли кофею откушать? – в моем голосе проступили нотки подобострастия.
Дама достала из сумочки большой кружевной платок и степенно вытерла красивые губы, затем, неспеша, оглядевшись по сторонам, соблаговолила ответить: “Нет, милая, я бы выпила чаю с корицей, да ведь нет у тебя”.

На мое счастье и чай и корица у меня были, так как единственное, что помогало мне переживать свинцовую питерскую непогоду, это кофе с корицей, создававшие настроение “кафе”, чай же я держала для посетителей. И уже через пару минут благоухающий напиток в широкой белой чашке был подан даме удобно расположившейся на мягком стуле, практически скрытом ее обширной юбкой. Какое-то время мы, молча, сидели друг против друга, дама, прихлебывала чай, грея о чашку замерзшие пальцы, а  я любовалась остатками былой красоты этой матроны, ликуя в душе от представшего передо мной в серости дня видения,  не в силах скрыть улыбку и не спеша узнавать  цель ее визита.  Наконец чай был выпит.
- Ну, что милая, рада ты мне? Вижу, что рада.  Да и как мне не радоваться, я же Божья собственность.
- Вы ангел?- слегка усмехнувшись, шутливо спросила я.
- Я – человек! – строго ответила дама, – но какой человек?!
- Какой? – продолжая улыбаться, поинтересовалась я.
- Божий! – безапелляционно заявила дама.
- Божий? – уточнила я.
- Божий! – еще раз подтвердила дама.
Мы вопросительно посмотрели друг на друга, я с ожиданием разъяснения визита “Божьего человека” в наш убогий офис, она – с ожиданием на это чудо достойной  реакции. Моя же ее скорее не удовлетворила, и она раздосадовано махнула в мою сторону платком.
- Да, что ж ты, милая, Божьих людей не видела?! – громким шепотом проговорила она, наклонясь ко мне, но глядя почему-то в сторону.
Не зная как реагировать, чтобы еще больше не огорчить гостью, я только развела руками. Взгляд дамы стал жалостливым и она, посмотрев на меня с участием, немного подумав, решила: “Ладно, расскажу, завари ка мне еще чайку, корица  хороша для сосудов, ни одна болячка не привяжется, когда кровь хорошо по телу бежит”.

- Так вот, милая, была я певицей оперной, меццо-сопрано, по миру поездила, людей повидала много людей-то на свете не счесть, а кто чей, и не сразу узнаешь. Мне вот повезло, я знаю, что я Божья собственность, легко жизнь прожила, для одних благоухание в жизнь, а другим в смерть. Вот я зашла и вижу – ты улыбаешься мне, значит ты наша, а ведь бывает, и неприветливо встречают, глаза прячут, юлят, вот и видно, кто в такой душе живет.
- А Вы, простите, откуда о своей принадлежности знаете, у вас что, в метрике записано? не удержалась от вопроса я.
- Нет, милая, в метрике не записано, а жизнь дописала, когда я еще ребенком была, лет шесть мне тогда было, жила я в деревне у деда моего Степана Егорыча.  Красивая была, косы длинные, пшеничного цвета, глаза синие, все любовались, ты не смотри на меня сейчас, тогда бы, да в молодости увидела, вот где было, что посмотреть да и пела я так, что плакали люди. Так вот появился у нас в деревне старый колдун, не сразу, вначале в окошках заброшенного дома на окраине, по ночам свет стал появляться, но не как от свечи, а как бы туман, мужики в ночное лошадей гоняли и  рассказывали. А потом уж и он сам из того дома к людям вышел. Сначала свадьбу остановил соломинкой, вышел перед самым свабедным кортежем, бросил на землю соломинку, лошади как вкопанные стали, хрипят, землю копытами роют и не с места. Денег потребовал от жениха, тот еле откупился, а он соломинку поднял, по земле рукой поводил, пошептал что-то, и пошли лошади.
- А как же это возможно? – тихо спросила я.
- Не знаю, милая, я дел тьмы доподлинно не знаю, правда, мой дед его не боялся, и говорил, что он в эту соломинку волчьего жира набивал, вот лошади и не шли. Так вот стал этот колдун в деревне промышлять, лошадей лечил, а людей портил, боялись его люди, сторонились, да и он в друзья не набивался, но, в общем, прижился в деревне, а однажды и к нам пришел с разговором, меня просить у деда пришел. “Отдай мне ее,- говорит, – я ее всему научу, она тебя богатым сделает!” И дед отдал, потом рассказывал, что как в тумане был, но отдал. Рано на заре повел меня колдун на речку, поставил у самой воды на бережке и стал свои колдовские молитвы читать, долго читал, а потом достал из холщевого мешка икону Божьей Матери с младенцем, положил ее в воду и говорит: “Наступи на нее ножками”. А я гляжу, водица по ней бежит, и ротик у нее как бы открывается, только представила, что стану на нее, так и сознание потеряла. Пришла в себя, лежу в своей избе на лавке, а колдун говорит деду: “Забирай назад, Бог ее не отдает, уж если кто в Его руке – не вырвешь”  И ушел. Вот так, милая, дед родной отдал, а Бог не отдал! Его я собственность Божья. Она еще немного посидела, захваченная воспоминаниями, перебирая в пальцах свой кружевной платок, и безучастно глядя в пол, но вдруг, встрепенувшись, внимательно посмотрела мне в глаза:

“Впервые в жизни, милая, я это рассказала, что-то в тебе есть, раз Бог разрешил тебе это узнать”. Она тяжело поднялась и направилась к выходу. Я смотрела, как она медленно спускается по ступеням, так и не узнав, зачем она приходила и мне подумалось, наверное такие встречи нужны,  чтобы истории из жизни Божьих людей не  уходили безвестно  с ними с этой земли, они должны свидетельствовать живущим о верности Того, Кто сказал: “никто не исхит вас из руки моей”.

Татьяна Лауринайтене

Татьяна Лауринайтене
Корчеватель

Гарри позвонил рано утром, привычки учитывать разницу во времени  между Питером и Нью-Йорком у него не было никогда.

- Татьяна, Хай! Надеюсь, не разбудил! У меня есть к тебе шикарное предло-жение ! Тут мне попалась одна вещица, от Гучи, мы с Ричем посоветовались, и купили тебе ее. Вчера с оказией отправили тебе в Питер, так что номер рейса я тебе сейчас продиктую, он летит через этот ну, как его ну, в общем, какая разница, записывай, когда встречать, на табличке напишешь Рой Смит, он тебе понравится, у него заберешь
- Хорошенькое предложение! Как я понимаю, ты решил откупиться?! И что она эта вещица, тянет на три зеленых тысячи?
- Она тянет на пять зеленых тысяч! Ну, это же лучше, чем ничего, продажи сейчас неактивные, все на островах, а туда с собой не книжки берут, ты же понимаешь, ну, что тебе сезона что-ли дожидаться? Это же вы русские при думали “дорога ложка к обеду”
- Гарри! Остановись! Ответь – я могу отказаться?
- Ка-не-ч-но можешь гипотетически, самолет улетел! А презент, он как раз именно в этом самолете! Так, значит, уже сегодня ты его встретишь в своем любимом Пулково в 12-30 пополудня!
- Пополудни! Гарри, ну, зачем ты говоришь так много лишних слов?!
- Правильно! По-по-луд-ни! Так мы  в расчете?! Целую! Ты прелесть! Я знал, с тобой можно иметь дело! Бай!
- И с тобой, Гарри, особенно с тобой – ответила я коротким гудкам.
На часах было 5-30, сон как рукой сняло, ну, вот, теперь весь буду ходить, как вареная выходной удался  – не сон, так презент хотя Гарри такой жук, чтобы он выслал что-то дороже булавки так рассчитывала на эти деньги да еще в Пулково ехать ,да еще пробки -  удался выходной.

Самолет прилетел вовремя. Рой Смит оказался маленьким, толстым, но очень милым. Суетливо раскрыв большой пакет, он извлек из него красную  картонную коробку, изящно перетянутую золотистой лентой. – Вот, – он торжественно подал мне ее на вытянутых руках, – ваши друзья сказали мне, что у вас день рождения они вас очень любят, – он широко  улыбался, всем своим видом дополняя подарок.
- Спасибо, я так рада, Вы так добры, большое спасибо!

Этикет был исполнен, и Рой Смит быстро засеменил короткими, толстыми ножками к выходу, таща за собой на длинной ручке большой клетчатый чемодан на колесиках, с нагроможденными на него пакетами.  Я посмотрела на электронное цифровое  табло,  где ярко-красным светом горело 05: 11: 2002   14: 10,  до  моего дня рождения оставалось ровно четыре месяца. “Какой своевременный подарок,  надо будет как-нибудь на досуге рассказать Гарри, что кроме “дорогой к обеду ложки” мы, русские, еще не дарим заранее подарков ко дню рождения”, а уж тем более не заменяем ими законные гонорары!” – уныло подумала я и пошла к машине вскрывать презент. В коробке действительно оказалась “вещица”! Это было прекрасное платье! Но, во-первых, красное, а во-вторых, размера на четыре больше моего. И эти два обстоятельства напрочь лишали меня возможности употребить презент по назначению, к тому же я не нашла ни одного лэйбла, ни одной бирки подтверждающей  его принадлежность к Гучи. Очевидно Гарри, как “профессионал”, сделал это наглазок. Хотя размер вещицы должен был его навести на кое-какие размышления, чтобы Гучи шил таким роскошным дамам это врядли. Надежда на отсутствие пробок не оправдалась, и по дороге  домой  я все перебирала  и перебирала в памяти подруг, родственниц, приятельниц, хороших знакомых и мало знакомых, с надеждой припомнить ту, единственную, а может, и нет, кому можно было предложить презент за гуманные деньги. О том, что он уйдет по озвученной мне цене не могло быть и речи, на дворе двадцать первый век и в России тоже. Конечно, в Питере “Гучи” можно купить и на Опрашке, но это будет еще тот “Гучи”. Так значит – цвет и размер! Ну, если с цветом – это как посмотреть дело вкуса, брюнетке так очень пойдет, то вот с размером тут проблема… Конечно, время когда было модно иметь вес тела максимально приближенным к весу скелета, слава Богу, кануло в лету, и все же лучший подарок подруге, традиционно,  и по сей день, это абонемент в фитнес клуб Итак, размер 50-52 Кто же, кто же. Точно! Люба! Наконец-то! Ну, конечно же, Люба! Во-первых, она брюнетка, во-вторых,  ее муж любит пышные формы и фитнес у них в семье под запретом. Так, сотовый не знаю, буду звонить из дома. Я в нетерпении нажала на клаксон, совершенно не ожидая, что в пробке это возымеет действие, но ничего не сделать в эту минуту  было выше моих сил. Трубку сняла Люба.

- Привет, дорогая, – я попыталась вложить в интонацию всю “радость” от полученного презента.
- Ой, сколько лет сколько зим! Привет! – судя по тону, Люба пребывала в прекрасном расположении духа, что, впрочем, было ее естественным состоянием. Но, как говорила  о ней одна наша общая знакомая: “Если бы я могла себе позволить есть, что захочу, и когда захочу, я бы тоже пела от счастья как канарейка”
- Слушай, Люба, тут такое дело – Гарри.
- Приехал?! – с надеждой перебила меня Люба.
- Увы, приедет он только в июне, а сейчас он прислал презент, платье, говорит,  что от “Гучи”, но здесь я бы, на его месте, так смело не ошибалась.
- Ой, мужчины, ну, что они в этом понимают!
- Ну, не скажи, некоторые в этом так понимают что.
- Да, ладно! А оно красивое?
- Очень! И цвет – просто восторг! А размер – только на тебя…
- Сколько?
- Он сказал три тысячи, – закончить я не успела, в трубке послышалось, – уже еду, – и пошли короткие гудки.

Убедившись, что запас в холодильнике не омрачит Любин визит, я решила, что время вздремнуть часок, другой у меня есть. И к моменту, когда раздался звонок домофона, я уже была в относительно ровном расположении духа и с готовностью провести презентацию Нью-Йоркского презента, улыбаясь, открыла дверь. Люба была верна себя, она вошла, и вся атмосфера дома наполнилась осязаемым ощущением радости, здоровья, несокрушимого оптимизма и радушного благорасположения.

- Вот! – она бодро потащила на кухню пакеты, – я тут кое-что захватила, перекусим и слегка позволим себе. Водрузив пакеты на стол, она развернулась ко мне и лихо щелкнула себя по шее.
- Перекусить без проблем, а насчет “позволим” это не сегодня, мне еще вечером нужно съездить в два места.
- Завтра съездишь, или на метре! Не барыня!
- На метро, -  спокойно уточнила я,  опустошая пакеты, – куда столько? “Я к вам пришел навеки поселиться?”
- Отстань! Да что там есть?! Где платье?!!!
Это была судьба! Платье специально прилетело из-за океана, чтобы найти ту, единственную, для кого оно было сшито. И, судя по результату, я даже подумала: “А вдруг и на самом деле “Гучи”, просто бирка потерялась”
- Ну, как? – Люба восторженно крутилась у зеркала, придерживая подол платья.
- Люба! Да ты просто красавица,  твой Леня будет в восторге!
- Здорово! Я в нем останусь! Ну, ты посмотри какая прелесть, ну, могут же делать.  Ну, ты посмотри и размер и цвет, ну, как на заказ. Ты говоришь -
три? Сейчас, – она выпорхнула в коридор, мгновенно вернулась с сумочкой, и через секунду, спешно выложив передо мной три тысячи рублей, снова упорхнула к зеркалу.
- Люба, это за остаток от гонорара -  начала, было, я.
- Спасибо, дорогая! – Люба рванула ко мне с лобзаниями. Сделка состоялась!

Я пошла, готовить закуску разумно решив, что “позволить себе” сейчас будет нелишним, не обмыть, так “блестяще” проведенную сделку, было бы кощунством! Вырученных денег мне не хватило бы даже на “Гучи” с Опрашки. Вот и не верь после этого в традицию не принимать подарки заранее. Я еще какое-то время  порассуждала о народной мудрости, проверенной веками, заодно решая, как накрыть стол, чтобы это было и обильно и ненадолго. Потому как непрестанный Любин оптимизм частенько входил в резонанс с моим, обычно ровным, и привычным состоянием питерской меланхолии. Открыв вино, и втиснув бутылку между тарелками, я покатила столик в комнату, откуда до сих пор слышались повизгивающие звуки восторга, ликующей Любы.

“Да, как мало человеку надо, для ощущения полного счастья” – подумала я останавливаясь в приятном удивлении. Люба сидела в глубоком кресле, раскинув подол платья на подлокотниках и картинно положив на них красивые, загорелые руки с узкими запястьями. Глубокий треугольный вырез, образованный драпированными, заходящими друг на друга полочками, открывал безупречную грудь, такого же ровного загара и идеальной кожи. Красный цвет был не только уместен, он был необходим как фон, этой прекрасной женщине. Видение было почти завораживающим, мгновенно уничтожив горечь от утраченного гонорарного хвостика.

- Люба – я в восторге покачала головой, – нет слов ты такая красивая, я даже не думала, что ты настолько красивая, искренне говорю, поверь.
- Ой, да ладно – Люба светилась в улыбке, – а давай свечи зажжем?!
- Зажигай! Как тебе откажешь? Сегодня твой день!
И уже через минуту мы сидели в креслах перед закусками, и в освященном полумраке комнаты, разливали по высоким бокалам красное вино, под звуки великого Моцарта. Магия красоты и возвышенной музыки наполняла пространство и задавала тон предстоящей беседе. Люба затихла, и даже слегка погрустнела, оставив на лице только намек на улыбку, и только добавив этим себе очарования.
- Люба, – снова не удержалась я, – какая же ты красивая.
- Красивая – грустно кивнула Люба, – но вот мама моя она была красавица.
У нее тоже было красное платье, только бархатное, она носила его с большой брошкой. В нем мы ее и похоронили… Очень была красивая с нее картины
писали.
- А сколько ей было, когда она умерла?
- 84 года, но она и в старости была хороша, да сколько на ее долю выпало. Она же чуть не умерла во время войны, в эвакуации, под Рязанью.
- А что случилось? – я впервые видела Любу в состоянии грустной задумчивости, что постепенно меняло  мое к ней отношение, “наверное, я просто не люблю хахатушек” – неожиданно поняла я для себя, должна быть в женщине загадка, когда все на виду это ее как-то упрощает, а то, что не нужно раз-гадывать быстро наскучивает.
- Что случилось? Война же тогда случилась, нас эвакуировали, а там мы перебрались к бабушке в деревню. Мама, я и братик младший Коля, вот там мама и заболела рак печени у нее был.
- Рак печени? Во время войны?! Как же она выжила?!
- Чудом! Я это и сама помню, и мама потом рассказывала подробности, чудо, ее спасло чудо.
- Расскажи, пожалуйста, расскажи.
- А я не расстрою тебя? Такой хороший вечер.
- Не расстроишь, чудеса – это как раз мой профиль, – пошутила я, чтобы слегка ее успокоить.

- Ну, если ты так хочешь. Мама заболела неожиданно, хотя у нее была одна особенность, перед любой бедой, ну, перед ее приближением, она начинала глубоко вздыхать, как будто ей воздуха не хватало. Мы этого всегда боялись, и она сама тоже. Если начинала глубоко вздыхать, все – жди беды. А это война, все на фронте – сама понимаешь каково ей было. Она говорила, что даже чувствовала себя виноватой, как будто накликивала несчастье. И я думаю, может она начала это сдерживать внутри себя, пытаться не вздыхать, а то уже в деревне как примета пошла: “Мария завздыхала, значит ждите похоронку!”  вот это в ней и развилось в болезнь, хотя, кто знает точно. Но заболела она резко, в один день ей стало плохо, а потом все хуже и хуже, да так, что через две недели и не вставала уже. Бабушка плачет, отец на фронте, вернется или нет – не известно, мы маленькие, что делать, никто не знал, а маме все хуже, уже и есть перестала. Доктор из города приезжал, долго осматривал, и сказал, что такой увеличенной печени, он никогда не видел, что это по всем при-знакам рак и больше месяца она не протянет. Бабушка потихоньку начала готовить смертное, ну, рубашку там, тапки, чулки новые, но однажды, мы все были в доме, открывается дверь и заходит старушка. В телогрейке, сапогах, вещмешок за спиной, шаль на голове, как сейчас помню, коричневая в клетку. Зашла и говорит бабушке: “Дай мне, ради Христа, хлебушка, радость моя”  А бабушка отвечает: “Да, какая я уж радость, одна беда кругом, ты проходи, поешь с нами, мы как раз обедать наладились. А хлеба я тебе сейчас соберу” Старушка прошла, села на лавку и спрашивает: “А что ж за беда у тебя, радость моя?”

- Да дочка у меня помирает, двоих детей сиротами оставляет, и от отца их нивесточки, жив ли нет ли, не ведаю.
- А где же дочка-то, в больнице?
- Да вон за занавеской лежит, уж и не встает и не ест, только воду и принимает, и церкви у нас в деревне нет, хоть помолиться бы, – бабушка тихо заплакала.
- Не плачь, радость моя, она сама помолится – старушка встала и пошла зазанавеску, затем вышла из-за нее, отодвинула ее в сторону и понесла к кровати две табуретки. Одну поставила в изголовье мамы, на другую села сама,сложила руки на коленях и молча, стала на маму смотреть. Мы все сидим по лавкам, открыв рты, а она вдруг говорит: “Корни большие выросли, надо Корчевателя звать”.
- Кого позвать? – бабушка подошла поближе.
- Не тебе надо звать, а ей, – старушка указала на маму, – болезнь корни пустила большие, а болезнь от дьявола, не Бог ее насадил. Но Бог сказал: “Всякое дерево, что не Я насадил, искоренится!” Значит, радость моя, надо Ангела звать, корчевателя, пусть он болезнь вырвет!”
- А как же звать-то, милая?! Мы и не знаем.
- Вы не знаете, а Бог знает. Вот вам, радость моя, спички, – она достала изсвоего вещмешка спичечный коробок. Здесь сорок спичек. Ты, радость моя, она наклонилась к маме, утром высыпай спички из коробка, а затем бери одну, читай молитву “Отче наш” и клади в коробок, затем бери следующую, читай молитву “Отче наш” и клади в коробок, и так все сорок спичек, пока коробок не соберешь, а следующим утром опять высыпай и снова читай и собирай спички-то в коробок, а делать так тебе нужно сорок дней, радость моя.  Сорок дней дочитаешь, выдюжишь, Ангел и придет, болезнь за это время ослабнет, он ее и вырвет. Поживешь еще, радость моя, на этом свете, поживешь. Она подняла с пола свой вещмешок, подошла к столу, взяла горбушку хлеба, и ушла ни слова больше не сказала. Бабушка ей вслед еще говорит: “Что ж ты горбушку-то берешь, я тебе вон, целый каравай  приготовила”, а она ни слова в ответ. Мама сорок дней читала молитвы по сорок раз, и приснился ей в последний день сон, как будто она сама выкорчевала большущий пень, а на утро она встала. А  старушку ту в деревне никто кроме нас и не видел, бабушка потом спрашивала по дворам, думала, может она у кого остановилась, но нет, никто ее больше не видел

- Чудо – я смотрела на блики свечей в кроваво красных отблесках бокалов, к которым мы так и не притронулись. Не есть, не пить уже не хотелось.
“Спасибо, Гарри, за полностью оплаченный гонорар” – подумала я, “Ну, кто бы знал, что у Любы есть такая история обыкновенного чуда.
- И знаешь, – продолжила Люба, – я ведь и сама так делала, когда у меня Леня в реанимации после аварии лежал, сорок дней молилась. Врачи потом сказали: “Чудом выкарабкался!”
- А он у тебя был в реанимации?  Когда? Ты  не говорила?
- А зачем? Что людей расстраивать, Что они могут, только посочувствовать. Я решила Корчевателя позвать. – Люба звонко рассмеялась, – слушай, я поеду, хочу Леночке платье быстрее показать, я уж сказала, что тебе его Гарри из Нью-Йорка передал, так он говорит: “Ну, значит вещь, Гарри – человек достойный, что попало, не вышлет!” И уже у самой двери, прощаясь, Люба вдруг сказала: “А может ты как-нибудь напишешь об этом, вдруг у кого беда, а он и не знает, что делать ведь столько беды кругом.”
- Как-нибудь напишу – пообещала я.

Сказано в Писании: “Время всякой вещи не земле.”, значит  и этой истории время пришло.

Татьяна Лауринайтене

Татьяна Лауринайтене
Ангел Троицкий

Сон был настолько захватывающим, что больше напоминал остросюжетный кинофильм. Из царского хранилища было украдено золотое кольцо Государя Николая Второго. Во всеобщей суматохе поиска вдруг обнаруживаю его в своей руке, и откуда-то знаю, что я его нашла, но возвращать не собираюсь, а так же знаю, что он с этим кольцом венчался, а теперь оно достается мне для той же цели. Украдкой рассматриваю его, массивное, из червленого золота, с выгравированной надписью “Спаси и сохрани” по всей выпуклой окружности. Слева возникает суетливая, раздраженная старуха, с причитаниями разыскивающая кольцо. Невозмутимо зажимаю его в кулак и опускаю руку в карман, с твердым намерением “подчиниться судьбе”. С этим и просыпаюсь.

Так начался тот день и по строгому закону “начала и конца” так же должен был закончиться. Всю дорогу на работу я пыталась разобрать сон на составляющие, смело предполагая самые превосходные, а главное, скорые перемены в своей судьбе и упорно игнорируя неопровержимый факт фатальности всего, что связано с именем нашего последнего императора. И только в полдень, посмотрев в окно, на привычно возвышающийся напротив Троицкий Собор я подумала, что “все дороги ведут в храм”, а моя-то все чаще проходит мимо. Эта мысль меня озадачила и расстроила одновременно, ведь я живу в уникальном, красивейшем городе с богатейшим историческим прошлым, а на такие вещи – как поход в Храм, да еще такой, как Троицкий Собор на Измайловском, да еще находящийся по соседству с работой, у меня все не хватает времени.

Настроение стало хмурым, да и сон уже не казался таким уж радужным и  чтобы хоть как-то удержать, а главное закрепить в себе еще теплившуюся надежду на чудо, я решила после работы зайти в храмовую лавку и купить себе похожее кольцо с надписью “Спаси и сохрани”. На душе стало легче, как будто сон уже начал сбываться оставалось ждать. До конца рабочего дня. Еще пять часов. Осмотревшись, я подумала, что чудо можно и приблизить, если быстренько сбегать сейчас, прямо перед обеденным перерывом, никто и не заметит.

Войдя в храм, я быстро прошла к прилавку, под пристальным взглядом бабуль, всем видом демонстрировавшим мне недопустимость в данном месте моего гардероба. Витрина была богатой, но гравированных колец моего размера не оказалась, выяснив “когда же завезут”, я спешно отправилась назад, дабы не нарушать своим видом выстроенного покоя прихожан и закрыв за собой массивную дверь зала, краем глаза увидела одинокую фигуру,  стоящую в углу. Приостановившись,  я опустила руку в карман и только сейчас заметила отсутствие денег, в рвении за исполнением чуда я забыла в офисе кошелек. Понимая, что все идет вопреки ожиданиям, я с огорчением повернулась и увидела молодого парня, в черной шубе из искусственного меха, промокшего и избитого, со следами “вчерашнего банкета” на лице, к тому же закончившегося, скорее всего, потасовкой. Он держал в руках такую же черную шапку, дном вниз, и уже протянул, было, мне ее навстречу, но я сказала: “Извините, что ничего Вам не даю. Не потому, что не хочу, просто нет с собой денег” И он заплакал. Слезы быстро полились из его глаз, он пытался что-то сказать, но лицо так перекосилось от гримасы, что я, не ожидая такой реакции, просто застыла перед ним в полном недоумении происходящего, ну, подумаешь, один человек из проходящих, не подал, так что ж так реагировать-то? Какое-то время он плакал, я смотрела. Наконец, чтобы хотя бы что-то сделать, я взяла его за мокрый рукав и потянула за собой: “Не реви, пойдем со мной, я тут рядом работаю, дам тебе денег, и вернешься на свое место” Он безропотно подчинился, и мы быстро пошли по проспекту, составляя странную пару, так как я сама себе и окружающим, скорее напоминала конвоира, а не благодетеля, тащащего за собой побитого, грязного, еле стоящего на ногах бедного парня. Внутри же меня поднималось раздражение, действительность никак не вписывалась в предполагаемый мною план реализации сна. Быстро пройдя мимо охраны мы поднялись на второй этаж и вошли в офис, “слава Богу, все на обеде” я облегченно вздохнула и направилась за сумочкой и тут он заговорил.  Да так громко и быстро, что казалось, что он боится не успеть рассказать свою историю. История же была банальной, в Питере он проездом, зовут его Сергей, едет к брату, вчера он встретил кавказцев, они вместе немного выпили, затем у него отобрали зажигалку “Зипа”, все деньги, еще побили и вот он не ел второй день. “Прекрасно”- подумала я, “неужели в этот  бред кто-то поверит? сказал бы просто: “дайте денег, а то “Зипу” у него отобрали, да откуда у него “Зипа”? Ну, и денек, значит, его нужно накормить, дать денег на дорогу и быстро спровадить, пока все не верну-лись и охрана не хватилась. Ну, и денек – я посмотрела на грязные следы на полу.

- Ну, и денек” Мое сетование прервала Тамара, наша секретарша, вернувшаяся из кафе. Здравствуйте, – она кокетливо подбоченилась перед мгновенно сжавшимся, как мокрый воробей, парнем. Что только добавило мне удивления происходящему, так как наша избалованная вниманием Тома никогда не отличалась всеядностью.
-Это Сергей, – представила я ей объект ее интереса, – он скоро уйдет, а пока, ты побудь здесь с ним, а я сбегаю, принесу ему перекусить. Когда я вернулась, Сергей скромно сидел за моим столом, напряженно глядя в стену, а Тамара, стоя напротив, беспристрастно изучала его с ног до головы.
- Ешь, – я поставила перед ним тарелку  и положила хлеб и пластмассовую вилку, – что ты будешь пить, чай или кофе?
- Чай, – ответил он, принимаясь за котлету и не отрывая взгляда от еды.
- Сейчас будет чай, – сказала я и тут же вспомнила, что чай закончился вчера.
- Хорошо,- сказала я уже себе, – пытаясь сохранить самообладание, – сбегаю за чаем.
Небольшая пробежка пошла на пользу. За время пути, я почти убедила себя, что помогать людям это правильно, не взирая на лица. Ну, оказался парень из провинции в чужом городе,  да еще с такой репутацией  склонности к криминалу, как Питер, ну, растерялся, с кем не бывает, доверился незнакомым людям, не так уж и не правдоподобно, может и “Зипа” у него была, отпапы досталась, у моего же папы была “Зипа”, хотя, кажется, бензиновые зажигалки предпочитают трубочники, а где он и где трубка, ну да ему ведь могли ее просто подарить  или сам он брату вез ее в подарок. Это было второе потрясение за день после несложившегося плана претворения сна в жизнь – то, что я увидела, когда я вошла в офис. Тамара стояла у стола, низко наклонившись к Сергею, слушая то, что он ей говорил.  “После того” – услышала я, подходя к столу, и меня поразили не слова, а голос и выражение его лица. Это был красивый и уверенный в себе человек, а то, как он говорил, не вызвало никаких сомнений в том, что он не просит, он отдает распоряжение.
“Замечательно, – подумала я, – меня угораздило протащить через охрану профессионального мошенника!”
- Замечательно! – повторила я уже вслух, увидев на столе пустую чашку с чайной биркой на ниточке, – значит, чай ты уже попил! Чудесно, вот тебе, дорогой на дорогу, – я вложила деньги ему в руку, – и пойдем, пока тебя охрана не вывела.
Проводы были такими же, как и встреча, я тащила его растерянного и понурого за рукав к выходу, негодуя в душе, что меня так провели, но гордо желая выполнить свою роль благодетеля до конца. Выйдя на улицу я остановилась и не глядя ему в глаза сказала: “Если не уедешь, не возвращайся, больше денег не дам” Он  покорно кивнул и пошел к собору.
- Ну, конечно, именно там и ходят поезда, даже не удосужился сделать вид, что направляется к вокзалу, ну, неужели я произвожу впечатление человека, с которым можно так поступать – раздраженно думала я, поднимаясь в офис. Тамара стояла на том же месте, где мы ее оставили, глядя на меня так, какбудто ожидала увидеть кого угодно, но не меня.
- Ты в своем уме? – я швырнула на стул куртку, – ты, что договорилась с ним встретиться? Да ты видела, что я ему денег дала на дорогу, он сказал, что ему уехать не на что! Он что, обманул меня, а ты все видела и согласилась встретиться?!!! Она, молча, подняла руку и протянула мне синеватый листок.
- Что это?
- Он сказал отдать это тебе, но только после того, как он уйдет.
Я взяла листок. Это был государственный кредитный билет, достоинством в пять рублей, 1909 год выпуска, за фразой “государственный банк разменивает кредитные билеты на золотую монету без ограничения суммы (1 рубль = 1/15 империала, содержит 17,424 долей чистого золота) Стояли  витиеватые подписи Управляющего М.Шилова и кассира Чириржиева. На оборотной стороне, в рамочке, было предупреждение, гласившее, что за подделку кредитных билетов виновные подвергаются лишению всех прав состояния и подвергаются ссылке в каторжную работу. Изучив билет, я посмотрела на бледную Тамару, так и стоявшую напротив меня.
- Слушай, кто это был? – тихо проговорила она, – он сидел, ел, как-будто спешил, ну,  или очень голодный, потом вдруг поднимает на меня глаза, а лицо у негону, совсем другое, такое уверенное лицо, красивое. И так спокойно говорит: “Передай эти деньги Татьяне, они  принесут ей счастье, но только отдай после того, как я уйду” И тут ты вошла, он так опять согнулся, и опять какой-то другой. А деньги-то, ты видела, ни одной помятины, как новенькие.
- А откуда он знает, как меня зовут, – я в недоумении посмотрела билет на свет, чтобы убедиться в наличии водяных знаков, – и откуда он его достал, где он его так сохранил, у него, что бумажник в руке был?
- Ничего не знаю, имя я ему твое не называла, бумажника в руках у него не было. Просто сидел, ел, потом поднимает на меня глаза и подает деньги. А он уехал?
- Он в храм пошел.
- Зачем? Помолиться перед дорогой?
- Наверное

Долгие пять лет прошли с того дня, как мне передали царские деньги, и сон сбылся. Столько раз за эти годы я брала в руки этот билет, вспоминая об обещаном мне счастье, и перебирая в памяти все события того дня. Сколько раз я закрывала лицо руками от стыда, вспоминая, как тащила его за мокрый рукав по улице, как злилась на его наивную историю про побои и украденную “Зипу” и не верила в искренность слез. И сколько раз, переживая непростые дни, я смотрела на билет и помнила “Он принесет ей счастье” и оно пришло.

Сказано: “Просящему у тебя дай” и еще “наблюдайте за собой, чтобы кто из вас не отказал в милости Ангелам” а еще “давайте, и дастся вам.”

Господи, дай мне это все не забыть.

Татьяна Лауринайтене
Россия,  14 ноября 2008 года, ночь, город  Санкт-Петербург